Google+
Вселенная Горца Журналисты Галерея несбывшегося грядущего Forgotten Realms: Литературный цикл «Забытых королевств»
Рассказы читателей: Железное дерево

Железное дерево



Железобетонные цветы распускались карминным пожаром – такого яркого рассвета город, у которого нет названия, не знал уже давно. Стекло в каждом окне наполнялось жидким огнём; вышки и телебашни, словно обагрённые кровью клинки, пронзали небесное подбрюшье, а на крышах разворачивали широкие чёрные крылья солнечные батареи, огромные мрачные мотыльки, чтобы на волнах чистой энергии воспарить в высоту, к зениту славы великого города, могущество и красоту которого я, увы, не могла оценить в эту минуту.

Я плакала.

Нет, обычно я не плачу. С тех пор как зелёные рощи и парки полностью исчезли из городов и даже тонкие ростки не пробиваются сквозь асфальт, с тех пор как животные укрылись в последних островках лесов, словно в крепостях, — с тех самых времён люди почти перестали плакать. Жизнь отступила куда-то далеко, вместе с неизбежными опасностями и страстями, а гигантские города-дворцы из стекла и бетона надёжно охраняли своих ослабших телами детей от мира рощ, когтей и охоты… Вскоре и охранять станет не от чего. Леса тлели на лице Земли, как клочки сухой бумаги, и не за горами тот час, когда хилые властители планеты, напитанные синтезированным кислородом, с бледными выцветшими глазами покорят наконец-то всё вокруг.

Одна проблема: мы, кажется, немножко забыли, как надо жить.

Совсем чуть-чуть.

Вот и сейчас люди, как обычно, отворачивают лица от девушки с окровавленной ногой – не из природной брезгливости или злобы. Нет, они просто не знают, что делать, и я их в этом не виню.

Я сама могла быть на их месте.

Ну откуда, откуда здесь взялся этот железный штырь?! Рождённые в городе знают окрестности лучше своих пяти пальцев, и я могла поклясться, что вчера странного конуса, покрытого то ли чешуей, то ли узорами, посреди Площади Первого Полёта не было. Может, за ночь установили? Но зачем?

Я ревела, потому что давно уже со мной не приключалось такой катастрофы – боль, и кровь, и рана. И волосы, так тщательно уложенные перед выходом по последней моде (как у той героини космической оперы), растрепались и превратились в подобие белёсого вихря над головой.

С раненой ступни уже набежала лужа крови, а до дома – пять остановок по воздуху, десять – по земле и семь – под землёй. Звонить в службу спасения не хотелось, и вот что странно – меня стало клонить в сон… Перед глазами плясали железные конусы, обагрённые кровью, слегка выглядывая из-под нагретых солнцем асфальтовых плит, и я поняла, что они все – а их было четыре, или семь, или двенадцать, мне никак не удавалось сосчитать – напоминали мне…

— Семена, — услышала я свой шёпот, когда широкая тень упала на всё вокруг.

— Девушка… — донеслось откуда-то издалека. Из соседней галактики. Параллельного мира. Как минимум — из Северного квартала, что на Бывшей Парковой.

— Девушка… — тёплая противная вода неожиданно полилась мне за шиворот, и расстояние между мной и голосом сократилось на пару сотен километров.

Глаза открылись. Но когда же я успела их закрыть?

У парня были такие же всклокоченные волосы. И улыбка – славная, радостная, хоть и немного нервная:

— Ну и напугали же вы меня, девушка. — Вокруг суетились медбратья, меня укладывали на носилки, а в голове билась одна мысль, не давая уйти в забытье: «Парень спас тебе жизнь…скажи что-нибудь… скажи ему…»

— Семена, — сказала я. Уж лучше б молчала.

— Что — «семена»? – озадаченно уставился на меня парень. Его глаза смешно округлились, и мне захотелось рассмеяться. Тему я решила замять – сама не помнила, что за семена безумия проросли в моём разуме.

Это было так странно: облака роились вокруг его белокурой головы – в городе почти все были такими, как мы, бесцветными. Облака казались продолжением его волос, а небо было ультрамариново-синим, так что я решила попытаться заговорить снова:

— Облака. Волосы, — а ведь мысли-то были нормальными, даже остроумными. Но у языка было своё мнение на сей счёт. Парень присвистнул. Вышло мелодично.

— Я проедусь с ней! – крикнул он ближайшему медбрату. Тот равнодушно пожал плечами.

Сквозь хрусталь куполов солнце одинаково грело и камень, и мою макушку, и железное нечто на пустынной площади, стремящееся вверх, к летнему небу.


Спасителя (как бы помпезно это ни звучало) звали Ки-175, и он правда был очень забавным: заявил, что его род восходит к тому самому Ри-То-Ки-175, что спроектировал всю Восточную Полусферу города. Я сделала вид, что поверила, – всё-таки он вызвался отвезти меня домой, да и вообще мне всегда нравились такие полумужчины-полумальчики – может быть, потому, что где-то глубоко в моём худом, угловато-детском теле была запрятана пружина, из-за которой я всегда искала того, кто заполнил бы странную пустоту. Я искала брата.

Доктор предупредил меня, что из-за лекарств мне предстоит ночь, полная сновидений; я ожидала и боялась её, и когда Ки предложил остаться, согласилась, не раздумывая. Двери воздушной кабины неслышно растворились позади, и пустая, тёмная, какая-то чужая квартира поглотила нас двоих в свой глубокий, бездонный зев.


Он лежал на не застеленной кровати, одетый, уставший; руки грели мои предплечья. «Спи» — нашептывал он мне, но я не могла.

За столько веков жизни под блестящими стеклянными куполами и железными арками все инстинкты, шестые чувства, предчувствия исчезли без следа, оставили человечество. Я долго убеждала себя, что ничего странного не чувствую. Может быть, это было правдой: я не чувствовала — я знала, что эта ночь добром не кончится. Но Ки так устал, его прозрачные глаза покраснели от тревоги, и засыпать прежде меня он отказывался, – и я пожалела его.


Я спала тысячи лет.

Сначала была прелюдия, дебют. В тёмной, беззвёздной глубине я была искрящейся медузой; океан проходил сквозь меня, забирая и отдавая; моя жизнь была беззаботна и легка. Но шторм выбросил моё странное тело на каменистый берег, и я вспыхнула ярче, чем когда-либо, – в последний раз.

В лесу, в переплетении зелёного и чёрного я была волком, моя жизнь — вечно на бегу, со стаей. Ночами мы пели серенады луне, мы, её вечные и безнадёжные поклонники, и мой голос был ей приятнее всех. Но завистливый брат подкараулил меня среди сосен, и я оказалась слаба, и кровь была чёрной, не красной, на белом снегу, а луна качалась высоко-высоко и косила равнодушным зрачком.

Снова вода, но теперь я маленький уж, скользящий без цели по речной глади, глядящий на огромные лапы зверей через полоски-травинки… Я гибну в засуху, мне не по чему уже скользить, а безжалостная жара делает меня самого похожим на жухлые стебли погибшей травы.

Легкокрылый журавль парит в далёкой синеве, и это тоже я, чёрная точка с маленьким красным сердцем, полным радости полёта и предвкушения милых южных берегов… Нет, не так. Теперь я маленькая падающая точка с маленьким сердцем, пронзённым стрелой, я у ног охотника с колчаном и собаками.

Огромная касатка с гарпуном в лоснящемся черном боку; зубр, несущийся к пропасти через саванну; ящерка, раздавленная слоновьей ступнёй; слон, умерший от старости; рыбий косяк, бьющийся в сетях; газели, гепарды, стервятники – всё смешалось в один водоворот, разрушение и возрождение, увядание и цветение, и всё словно прошло сквозь меня.

Миттельшпиль. Города рушатся, смыкаются океаны. Что это – прошлое или будущее? Джунглевые бездны поглощают хрупкие оплоты людей, и где-то там я – плаваю в лиственном море, ищу кого-то (брата?), а надо мною луна – медная монетка – падает в морские глубины, и небо затягивают тучи…

И где-то далеко-далеко, в сказочном городе нерушимых стен, сквозь асфальт пробивается железное семя, медленно пульсируя, миллиметр за миллиметром пробивая городскую корку, и во сне я знаю: оно – это конец, эндшпиль…


Я проснулась раньше Ки – отдохнувшая, практически здоровая (спасибо современной медицине) и полностью разуверившаяся в своих предчувствиях: ни один сон мой покой не потревожил. А вот Ки, похоже, что-то снилось, и что-то приятное. Я не смогла удержаться и самым злобным образом растолкала парня.

Он воззрился на меня прозрачными, сонными-сонными глазами и улыбаться не прекратил. Приятно.

— Ты мне снилась, Ми, — сказал он, потягиваясь. – У тебя волосы были чёрные, длинные, так и стлались по траве; и ты бегала, как ветер…

— Ты мои лекарства, что ли, принимал? – поинтересовалась я, держа путь на кухню. Ки насупился, но от завтрака не отказался. Подумать только, сутки знакомы, а уже ведём себя словно старые друзья – болтаем о последнем светошоу, о музыке андеграунда и высших уровней, об указах правительства и лучших кафе в 35-м секторе.

— Прогуляться не хочешь? – интересуется он с набитым ртом, и я – его зеркальное отражение – киваю головой.


— Не смешно.

Мы оба с недоверием воззрились на новую скульптуру на Площади Первого Полёта.

— Ки, честное слово, это то место. Вчера здесь был такой острый железный конус, с желобками.

Ки, удивлённо потерев переносицу, изрёк:

— Отлично, теперь это небольшое железное деревце. Ну и юмор у Городского Магистрата.

Моё псевдопредчувствие снова распустилось в груди ядовитым цветком. Над асфальтом, где-то сантиметров на пятьдесят над поверхностью, высилось дерево. Какое, я бы не сказала и под прицелом, да и никто другой в этом городе не сказал бы – слишком много времени прошло с тех пор, как наши предки видели нечто подобное вживую.

Его листья не шевелились от дыхания ветра – глупость, почему они должны шевелиться? И всё же — может, из-за марева августовской жары — маленькие резные прожилки на чёрном железе, казалось, слегка подрагивали…

— Уйдём отсюда, Ми. Мне не по себе…

Летнее солнце дробилось в гранях стеклянных башен и улыбалось с издёвкой.


Вечер опустился душной шалью, пропахшей усталостью и разложением, на острые углы и грани города. Медленно и торжественно начал разгораться пожар света в окнах квартирных блоков. Я уложила Ки на диван (он сразу же включил Глаз на познавательном канале), а сама легла в постель – на этот раз одна, уже не боясь того, что может принести мне ночь.

Проснулась я снова в объятиях Ки. По его словам, ночью я металась, плакала и звала на помощь; не раскрывая глаз, я рвалась идти куда-то, делать что-то…но что?

Что мне снилось?


На этот раз сон был словно вспышка света, продлившаяся всю ночь. Одна и та же картина, муки, не кончающиеся до утра; изощрённые пытки для не слишком-то сопротивляющегося тела.

Ночь, площадь. Неподвижное деревце среди пустынного пейзажа; туман поднимается и окутывает ствол и побеги — а под железным деревцем, скрытые молочной пеленой, появляются настоящие, забытые, побеждённые. Зелёные ростки пробиваются сквозь камень, железо и асфальт, и откуда в них только сила? Нежные бутоны, предназначенные не для лунного – для солнечного света, проклёвываются и стремятся вверх – красные, белые, жёлтые, голубые, розовые, – всё дальше и дальше, к жилищам людей, туда, где теплится жизнь. Асфальтовая корка покрыта тонкими морщинами, и сквозь уродливый технократический лик города начинает проглядывать вековечная сила, молодая зелень.

Дикоцветье появляется из камня и стекла.

И одна моя половина ликует, торжествующе потрясая кулаком под городской луной; а другая замирает от неизвестного ужаса – почему, почему, почему?..


Не дожидаясь открытия подземки или воздухотуннелей, не позавтракав и не приведя себя в порядок, ведомая каким-то странным, не своим чувством, я потащила Ки на знакомую площадь.

Солнце ещё не взошло; надежда (на что?) оставалась. «Тише, успокойся, Ми, это просто остатки кошмара…» — шептал мне здравый смысл. А потом я увидела, как расширились глаза Ки.

Нет, не может быть.

Солнце величественно приподнялось с простыни горизонта, словно сонная красавица; розовый свет хлынул в зрачки приостановившихся людей. Но ещё кое-кто ответил на этот гимн утра – поднимая хрупкие головки, подставляя разноцветные лепестки с прожилками солнцу, сотни цветов разом распустились на площади. Это было вторжение, интервенция невиданной красоты, обворожительная в своей дерзости и опасности, первая за многие столетия…

Люди с опаской наблюдали за цветением.

Вскоре приехала полиция. Они топтали, и сжигали, и даже расстреливали растения до последнего побега, до последней прожилки. На поле боя валялись трупы врага, собранные в увядшие кучи, поникнув пастельными головами – казалось бы, полная победа, одержанная объединёнными усилиями человечества.

Но это был ещё не конец.


Голова к голове, словно сросшиеся близнецы, мы с Ки лежали и говорили; нас обоих снедала тревога. Вот что он сказал мне:

— Ты должна попытаться запомнить свой сон, это важно. Ты же видишь, творится что-то неладное; возможно, подходит к концу целая эпоха. И знаешь об этом только ты – ну и я с твоих слов… И дело, может быть, в том, что именно с твоей крови на этой железной штуке всё началось…

Я уткнулась взглядом в потолок – на нём красные многоугольники пожирали стаи кругов и эллипсов.

— Я попробую.

Подбородок Ки упёрся мне в ключицу, и так мы и заснули.


В этот раз всё было проще – я не спала, я грезила. Мы с Ки – две одинаковые футуристические фигурки – стояли у подножия огромного железного дерева; не «дерева из железа», а именно железного, живого, пульсирующего. Извивы коры струились к земле, и там, невероятно сильные, изгибались зелёные змеи-побеги, кроша камень в пыль и прах, перемалывая любые предметы на своём пути, оплетая всё живое и неживое.

Застывшие водопады хромированного стекла погрузились в зелёное море, а вены, полные травяного сока, устремились вдаль, к окраинам. Само дерево, ядро всей этой вакханалии, казалось словно вырезанным из бумаги на фоне бледной луны – чёрное, угловатое, волшебное…

Мы были призраками, чужими; сквозь нас летели, подхваченные ветром, листья, лепестки, семена… И всё же я знала и помнила, что это не сон. И первой фразой, которая слетела с наших губ после пробуждения, стало «Началось».

Случайность или намеренность, грёза или реальность, битва или бойня – что бы это ни было, оно началось.


Площадь Первого Полёта — впервые на моей памяти — была полна людей. Они застыли, словно прихваченные инеем, все взгляды — в одну точку, туда, где высится, затерявшись верхушкой в грозовых облаках, железное дерево. «Спасайтесь!» — кричали мы с Ки, но лишь единицы понимали нас — те, в ком инстинкт жизни ещё теплился огоньком. Зелёные кнуты мелькали в воздухе, в мертвенном свете молний; сначала они лишь сминали мобили и спидеры, но позже ростки и побеги устремились в окна домов, и вытаскивали людей, и разрывали на части; их искажённые лица, покрытые брызгами травяного сока и пыльцой, стояли у меня перед глазами.

Поднимались всё выше и выше над плитами площади другие деревья, обычные; люди же продолжали стоять, словно скот на убой, и безучастно наблюдать, как ветви выбирали жертв из толпы и пронзали насквозь. Удивительно, но в последнее мгновение перед смертью они наконец оживали, их глаза светились жаждой жизни и готовностью бороться, — но поздно. Всегда это было слишком поздно.

Были другие. Они бежали с криками или даже рубили побеги; с дикими и неистовыми лицами они вступали в поединок за жизнь. В разреженном, пронизанном молниями воздухе я почти видела, как каждый раз мелькала монетка, чтобы выпасть аверсом или реверсом, жизнью или смертью для этих бледных воинов, отражений былой людской силы.

Дерево не спешило; его целью не было уничтожение всех людей до последнего. Нет, откуда-то я знала (моя кровь пульсировала в его жилах), что оно хотело лишь нанести человечеству сокрушительное поражение, загнать в далёкие норы, отомстить за огонь и меч в руках наших предков.

Ки, бледный, напряжённый, перестал быть похожим на меня. До этого мы казались будто копиями друг друга – теперь же я увидела мужчину, сосуд, полный ярости.

Он закричал – призрак в свете бури:

— Да убейте же его! – белёсые волосы закрутились вихрем над его головой.

И он побежал. Это было самое красивое зрелище, что я видела за свою жизнь. Он летел над изумрудно-зелёными бурунами травяного моря, его худые ноги взмывали над проросшими травой машинами, будками, людьми, над пенными верхушками волн из нежного лилового ковыля… На ходу он выхватил острый железный прут из руки мертвеца, увитой ромашками, и прут сверкнул в лунном свете, как клинок.

— Умри! – его рука не дрогнула, нанося удар за ударом железному дереву, тому самому, благодаря которому мы встретились. Ни царапины, ни вмятины не появилось на древесной броне, насколько мне было видно издали, но и безумие Ки тоже не имело конца. Удар. Удар. Удар.

Тишина.

«Он остановился», — обрадовалась я, надеясь, что помешательство схлынуло. Через всю площадь, через горы трупов, частей трупов, частей машин я видела его фигуру чётко и ясно. Внезапно я вспомнила вчерашнее утро – охапки мёртвых цветов, огнемёты, тяжёлые сапоги на увядших стеблях.

Они отмщены?

«Ещё нет», — прошелестело в ответ, и Ки обернулся. Он тоже увидел меня, и на его губах появилась привычная улыбка, и губы его расцвели кровавым цветком на мертвенно-бледном лице. Он поднёс руку к груди, где торчал железный сук, ошеломлённо выдохнул и упал.

Я уже мчалась навстречу. Милый, мой брат, борись за жизнь ради меня, если не ради себя самого, живи…Бесполезный шёпот терялся в рёве дождя. Долговязое и хрупкое тело Ки уже не было им; как и сотни других человеческих тел, оно лежало у подножия дерева, питая его корни.

Я легла головой к голове Ки, словно мы были близнецами, закрыла глаза, точно он спал, а не умер, и притихла на долгое время. Дерево обо мне забыло, занятое суетой с побегами и цветами, с прохожими и полицейскими; я спокойно лежала и ждала своего приговора. Ки, глупый, ты был прав тогда – с моей крови оно началось, ею же и закончится. Кажется, дождь уже прекращался. Кажется, я даже заснула.


…Вокруг была пустыня и руины. Стервятники, и звери, и насекомые рыскали среди трупов людей безбоязненно, и этот «праздник жизни» знаменовал поражение людских армий людей – хоть они этого ещё и не знали.

Меня разбудило нежное прикосновение побега к лодыжке. Разветвляясь и множась, он обвил мои ноги изумрудным узором, сдавил талию и грудную клетку, притянул руки к бокам и, наконец, остановился на шее. Изысканное ожерелье, ухмыльнулась я безумно. Оно душило меня, и убивало, и тащило куда-то под землю; асфальтовая пыль вперемешку с землей скрипела под пальцами; луна снова мелькнула равнодушным зрачком над побеждённой волчицей и скрылась за развороченными плитами, а побеги тащили меня всё глубже и глубже, туда, к корням, наполненным кровью Ки.


Я снова спала тысячи лет. У меня не было ни лица, ни рук, ни ног; глазам нечего было видеть в кромешной тьме, и память медленно ускользала… Единственным, что подтверждало мою реальность, было движение – миллиметр за миллиметром двигалось моё тело, всё вверх и вверх, желая в одном неистовом порыве пробить железным остриём асфальтовые плиты и вырваться на свободу; увидеть их, остатки этих гордых правителей планеты, заключённых в бетонно-стеклянные клетки, освободить их и тянуться к небу…

Я ощутила вкус крови. Свершилось – чьё-то незнакомое, бесцветное и испуганное лицо склонилось надо мной, железным посланником лесов, и в последний раз я ощутила человеческое чувство – укол жалости – в своём железном сердце.

Не время, сказала я себе. Ещё столько труда предстоит мне, ведь вырасти высоким деревом – не простое дело в этом каменном, безжизненном саду.



9
ВСЕГО ГОЛОСОВ
1
Новый номер
В ПРОДАЖЕ С
24 ноября 2015
ноябрь октябрь
МФ Опрос
[последний опрос] Что вы делаете на этом старом сайте?
наши издания

Mobi.ru - экспертный сайт о цифровой технике
www.Mobi.ru

Сайт журнала «Мир фантастики» — крупнейшего периодического издания в России, посвященного фэнтези и фантастике во всех проявлениях.

© 1997-2013 ООО «Игромедиа».
Воспроизведение материалов с данного сайта возможно с разрешения редакции Сайт оптимизирован под разрешение 1024х768.
Поиск Войти Зарегистрироваться