Google+
пЛУТОН Путеводитель по «Звездному пути» 100 лучших книг ГРЕГ СТЭЙПЛЗ, ХУДОЖНИК
Рассказы читателей: Серый мир

Серый мир



– Пожалуйста, не будете ли вы так добры... если можно...

каждый раз, как я руку подыму... Прошу извинить...

Побеспокойтесь сказать, пожалуйста: «Лейпциг...

Международный турнир-с... Мат в три хода»?

А? Пожалуйста.

Александр Грин «Мат в три хода»



Серое на сером была эта картина: невозможные переплетения волнистых линий; сменяющие одна другую, кажущиеся трёхмерными геометрические формы, порой очень чёткие, порой с расплывчатыми границами, – всё исключительно в серых тонах.

– Ну и что же тут волшебного? – удивленно обернулся я к Владу. – По-моему, что-то вроде пародии на Эшера...

– Просто волшебная картина, – как-то неожиданно задумчиво повторил он. Это было совсем на него не похоже. Я ожидал, что он сейчас, как это обычно бывало, наводя на себя жутко серьёзный вид, но с тудом сдерживая смешок, отпустит какую-нибудь уничтожающую шутку по поводу этой мазни, довольный тем, что так ловко одурачил меня своим первым замечанием.

– Да брось ты, мне куда больше нравится вон та, – я показал рукой на противоположную стену маленького зала, но Влад даже не взглянул туда. Он застыл у серой картины, сложив руки на груди и склонив голову набок. Такого раньше с ним и в самом деле не случалось.

Мы с ним частенько ходили на разные выставки, ничего не понимая в живописи, но чувствуя необоримую потребность окунуться в только-только начавший открываться незнакомый мир. Запрещённые некогда художники и вышедшие из полуподполья рок-музыканты были для нас его пророками и царями. Очередь на Филонова снится мне и по сей день... Библиотека же Блока со своим миниатюрным залом на первом этаже была обязательным пунктом наших нередких прогулок по городу. Имён тех, кто выставлялся там, мы, конечно, не знали – уверен, что знаменитости туда не стремились, однако там было бесплатно и «авангардно», никакой толчеи и очередей. По-свойски подняться по ступеням элегантного, хотя и изрядно обшарпанного здания старой чужой церкви, побродить от полотна к полотну, посмотреть, что будет идти в видеосалоне на следующей неделе: Антониони или запись концерта Боуи – в этом было что-то богемное, элитарное; тогда эти слова звучали для нас почти как синонимы. Этот зал стал «нашим» местом. Я захаживал туда и с другими своими приятелями, и с девчонками, но всякий раз из этого ничего не получалось. Без Влада, без его едких замечаний и восхищённых комментариев всё очарование куда-то пропадало.

Да, восхищенным видеть Влада мне уже доводилось, но в этой восхищённости было всегда что-то обезоруживающе легкомысленное или ироничное. Теперь же он был словно сам не свой. Он не мог оторвать взгляда от картины, причем от картины, ничем особенно не замечательной – это я чувствовал, даже совсем не разбираясь в искусстве.

– Н-нравится? – мы оба вздрогнули и, как по команде, обернулись на внезапно раздавшийся за нашими спинами хрипловатый и немного заикающийся голос. Парень лет тридцати-тридцати пяти, высокий и худой, с большой залысиной в гладко зачесанных назад волосах; спортивного типа красная курка накинута прямо на безупречно отглаженную белую рубашку, расстегнутую на груди. Улыбка незнакомца, как и всё его смуглое лицо, с правильными, немного вытянутыми чертами, была необыкновенно симпатичной, открытой, но в его тёмно-серых глазах, в глубине которых проглядывала безудержная ярость, она превращалась в ядовитую насмешку. Сразу было ясно, что вставать на пути этого человека не стоило. Так по моим, вчерашнего десятиклассника, представлениям должны были выглядеть профессиональные убийцы (слово «киллер», кажется, тогда ещё не вошло в обиход) или ... ну конечно, афганцы! Я почему-то сразу уверился в том, что этот парень был афганцем.

– Эт-то моё, – деловито кивнул он в сторону картины и уставился на меня своими немного безумными глазами. Во мне всё внутри съёжилось, когда я сообразил, что он должен был слышать весь наш с Владом разговор и мою оценку его картины. Мне вспомнились бесчисленные разговоры с приятелями о том, как война калечит людей, об «афганском синдроме», разговоры, которыми я извращённым образом наслаждался: моё природное отвращение перед армией и чудесное, спасительное поступление на первый курс филфака придавали им щекочущую, но безопасную увлекательность. И вот передо мной стояло, судя по всему, живое воплощение этого самого мифического синдрома. Я инстинктивно отступил на шаг.

Заразительная улыбка на лице парня стала ещё шире, он протянул свою руку – мне первому:

-Алексей, Л-леха.

Я нашел в себе силы ответить на неожиданно слабое, но уверенное рукопожатие и даже улыбнуться в ответ:

– Юра.

Затем парень протянул руку и Владу. Я чувствовал себя крайне неуютно. Что-то незапланированное, чужое вторглось в нашу традиционную прогулку, грозило совершенно испортить её – в лучшем случае... Что могло быть в худшем, об этом я не хотел даже думать в детской надежде, что всё обойдется. С другой стороны, познакомиться с художником, пусть и далеко не гениальным и не знаменитым, но по крайней мере сумевшим выставиться, было тоже интересно.

На секунду-другую воцарилось молчание. Алексей, засунув руки в карманы, по очереди разглядывал нас, я же не отрывал глаз от его лица. Теперь, когда он больше не улыбался, меня поразила чувственная и жесткая линия его губ. Первым нашелся Влад:

– А вы не могли бы немного рассказать о своей картине?

Просьба на редкость дурацкая, насколько я могу судить, но это, кажется, подействовало.

– А что ты думаешь? – спросил в свою очередь Алексей.

– Серебро Господа, – почти прошептал Влад, обернувшись к полотну.

Алексей пристально посмотрел на него, потом покачал головой и тоже перев взгляд на картину.

– Не понимаю. Ну да ладно, – он усмехнулся, – по крайней мере, т-ты первый, кому она понравилась. Я д-думаю... я думаю, ты почувствовал... ощутил дыхание т-того мира.

– Того мира? – невольно переспросил я. Похоже, наш новый знакомый и впрямь был не совсем нормальным. Я сделал шаг в сторону выхода:

– Ну что ж, нам, пожалуй, пора, Влад, ты как?

Но Влад и не думал идти. Он стоял на месте как зачарованный. Мне стало по-настоящему страшно. Уйти одному? Схватить Влада за руку и потащить его за собой? Глупо, всё как-то глупо. Идиотская ситуация.

– Ты и в самом деле хочешь услышать о моей к-картине? – Лицо Алексея приняло сосредоточенное и одновременно отсутствующее выражение.

– Да, – Влад прикрыл на секунду глаза в знак согласия.

– Как насчет пива, ребята?

Я уже собирался было покачать головой, но Влад, оживившись, опередил меня:

– А что? Было бы круто!

Пройдя по тёмному уже Невскому (я почти всерьёз подумывал о том, чтобы незаметно отстать и одному вернуться домой, но не решился – из стыда и страха), мы свернули на Желябова и остановились у киоска. Алексей взял три больших банки «Хайнекена» и досадливо махнул рукой, когда я потянулся в карман за деньгами. Найдя подходящую скамейку, Алексей и Влад устроились на её спинке, а я остался стоять перед ними. Между нами повисла редкая осенняя морось, поблёскивающая в свете фонарей.

Поначалу разговор вяло вращался вокруг общих тем. Алексей и впрямь оказался афганцем. Это был первый и, пожалуй, последний раз в моей жизни, когда я проявил такую проницательность. Влад, незаметно подмигнув мне, немного рассказал о своей учебе на «факультете прикладной математики» (ему, слава богу, хватило ума умолчать, о том, что на самом деле он поступил в «корабелку», причем понятно, что с одной-единственной целью!); Алексей, тщательно обходя армейскую службу, – о художественной школе в детстве, о нынешней работе оформителем в кинотеатре. Я старался отмалчиваться, поёживаясь от сырости и вечерней прохлады, то и дело опасливо поднося к губам отнюдь не стерильную банку с терпким пивом. Но я забыл и о вкусе пива, и о чистоте банки, к которой незаметно для себя начал прикладываться всё чаще, когда разговор наконец сменил направление и речь зашла о картине.

Я никогда не был слишком легковерным, но мечтательности мне было не занимать, поэтому я не то чтобы сразу поверил Алексею, но... Скажем так, его слова обрели для меня некую особую реальность, независимую от их достоверности. Такие истории с невыразимым удовольствием пересказываешь кому-нибудь в походе у костра, передавая из рук в руки бутылку с почти неразличимой в темноте этикеткой, или же в постели, как ответ на исполненные жаждой новой ласки прикосновения женских рук и губ. А знак вопроса, неизбежно проставляемый в конце, только придаёт этим рассказам будоражащей воображение остроты.

– Этот мир на к-картине, он действительно существует. Я нашёл его... Вы читаете фантастику?

Влад покачал головой. Я неуверенно кивнул.

– Ладно. Не важно... Вы слышали все равно о п-параллельных мирах. Есть такое понятие... С самого детства я хотел найти вход в такой м-мир. Это стало моей мечтой, м-моей ц-целью. И странно... я был уверен, что найду его. Вы правильно д-делаете, что не читаете фантастику, – продолжил Алексей, обращаясь к нам обоим, как будто не заметив моего кивка, – там п-пишут глупости. Ещё ребенком я п-понял, что этот вход не может быть привязан к какой-то точке нашего пространства: п-пирамиды там всякие или аномальные з-зоны, ведь речь идет о другом мире, совсем другом! – Теперь в его тоне звучал неприкрытый и необъяснимый гнев. Говоря негромко, он при этом почти кричал, и этот тихий крик производил жуткое впечатление. – Это здесь мы перемещаемся в п-пространстве; чтобы выйти за пределы нашего мира, нужно что-то другое... совсем другое...

Он усмехнулся, смял в руках пустую банку и зашвырнул её под скамейку.

– Ещё по одной?

Не дожидаясь ответа, он легко соскочил на землю и направился к киоску. Мы с Владом переглянулись.

– Может, смотаемся потихоньку? – почти прошептал я

– Нет, послушаем... – так же шёпотом ответил Влад.

Через секунду Алексей снова возник перед нами с новой банкой в руках.

– Если хотите ещё, скажите, сегодня я уг-г-гощаю, – произнес он, снова садясь на спинку скамьи и готовясь продолжить свой рассказ.

Сначала «что-то другое» он пытался найти в искусстве. Почти все своё свободное время он проводил в музеях (благо из-за его учёбы в художественной школе никто этому особенно не удивлялся), рассматривая самые разные картины, пытаясь определить, какая из них может оказаться окном или даже дверью в иной мир. Однако вскоре пришло разочарование. Искусство было стремлением к другим мирам, тоской по ним – в этом он убедился, – но тоской совершенно безнадёжной. В некоторых полотнах можно было ощутить нечто, какое-то предчувствие иного, но не больше... Так же было и со стихами, с музыкой. Они манили, обещали, порой казалось, что вот-вот и... Но каждый раз всё заканчивалось ощущением пусть и полупрозрачной, но непробиваемой стены.

Это произошло после того, как его забрали в армию, во время переброски в Афганистан, когда их полк в ожидании самолета оставили ночевать на военном аэродроме в Таджикистане. После ужина сухпайком – банка рисовой каши с мясом на двоих и бумажный пакет сухарей на отделение – им пришлось устроиться прямо под открытым небом, раскатав матрасы, укрывшись плащ-палатками и подложив под голову бронежилеты, – метрах в пятидесяти от взлётной полосы. Алексей никак не мог по-настоящему заснуть. Каждый раз, когда рядом кто-то вставал, чтобы сходить по нужде, или менялся караул, ему чудилось, что поступила не расслышанная им команда на подъём, и он, приподняв голову, тревожно вглядывался в туманный, едва освещённый призрачными огоньками карманных фонариков мрак, пока не убеждался, что все пока спокойно. Мучительная ночь казалась бесконечной: нервозность и неизвестнось, готовность в любой момент вскочить по приказу смешивались с тяжёлой усталостью и необоримой потребностью без остатка использовать каждую отпущенную минуту отдыха.

Поскольку он всегда любил математику и очень хорошо умел считать, то в последней отчаянной попытке поймать все ещё ускользающий сон он начал вычислять в уме: 327 умножить на 509,5… что-то ещё в этом роде. А затем он попробовал 4519,86 разделить на… Он чуть было не назвал нам это число, но вовремя оборвал себя: «Ну, это не важно…» На четвертом где-то знаке после запятой он вдруг почувствовал, что мир вокруг, и без того в беспокойной дремоте казавшийся каким-то нереальным, начал и вовсе расплываться, распадаться, как расходится на отдельные нитки изношенная, мокрая марля бинта. Сначала он решил, что наконец засыпает. Но это был не сон. Ощущение было странным и неприятным (в животе заныло и нестерпимо защекотало, как бывает иной раз в первые секунды прыжка, пока не раскроешь парашют, к горлу подступил комок дурноты), но в то же время захватывающим дух. Алексей больше не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Вычисления в его уме продолжались словно бы сами собой.

И вдруг всё вокруг исчезло. Он уже не лежал, но стоял в каком-то помещении, наполненном ... чем? Это не было воздухом. Какой-то упругий материал?.. Нет, скорее сама упругость! Помещение, наполненное упругостью... Хотя в непроглядном мраке не было видно стен – их, скорее всего, и вовсе не было, – он сразу же понял, ощутил, что оно крайне тесное. Поверхность, на которой он стоял, была слегка покатой, и Алексей, все ещё считая в уме – теперь уже чтобы не сойти с ума от страха, – обнаружил, что больше не дышит, не может дышать, и соскользнул вниз. Внутри него все сжалось в ожидании либо удара, либо долгого, раздирающего сердце и лёгкие падения в бездну. Но ни того, ни другого не последовало. Вместо этого он оказался там, куда мечтал попасть всю свою жизнь, – в ином мире...

Намокшие под моросью волосы потемнели и прилипли к голове, невидящие глаза уперлись в какую-то точку на выщебленном асфальте. Губы Алексея двигались словно бы сами по себе, продолжая неправдоподобный рассказ:

– Цвет, там был только цвет. П-причем только серый. Все оттенки этого цвета, все его... нет, не знаю, как сказать. Думаю, т-там не было ни п-пространства, ни времени, ни материи, во всяком случае, таких, какими мы их з-знаем. И, однако, там можно было жить. Не знаю, д-дышал ли я... если и дышал, то, н-наверное, тоже цветом... Я не знаю, было ли т-там у меня тело, но, наверное, если и было, то т-тоже в виде с-сгустка цвета. Но там можно было и передвигаться: от оттенка к от-т-тенку, от одной цветовой волны к другой, от одного изгиба с-с-серости к другому. Это было как полёт. Д-да, там были высоты и глубины, немыслимые, сводящие с ума, но не п-пространственные, а д-другие, совсем другие... Не знаю, сколько я там был, мне казалось потом, что многие часы, дни или даже г-годы. Время там не имело значения... Я испытал там такое, что навсегда перевернуло все мои п-представления о реальности, но что я даже приблизительно не смогу описать... Мои картины – это ж-жалкие попытки хоть что-то п-передать, жалкие, беспомощные... К-как рассказать о том, что испытываешь, когда пролетаешь над разрывом, в-возникшем между двумя цветовыми завихрениями, разрывом, в который мог бы кажется п-провалиться и навеки пропасть весь наш мир, вся Вселенная, хуже – весь ты, со всеми мыслями, чувствами, воспоминаниями, к-когда пролетаешь над этим разрывом и рискуешь кинуть один-единственный взг-г-гляд в его «глубину», и... з-замираешь в ужасе от увиденной бездны и от того, что эта бездна стала частью тебя, слилась с твоим взглядом, что т-ты уже не смотришь на эту бездну, но смотришь этой бездной...

В-вернуться оказалось легче, чем попасть туда. Просто снова найти то, так сказать, место, где ты очутился в этом мире в первый раз, и п-представить себе тот «коридор», через который т-ты соскользнул в него, а в этом «коридоре» вообразить себя уже на земле. П-просто – до смешного.

Алексей покачал головой и замолчал на несколько секунд. Мы тоже молчали, тупо уставившись на него. У кого-то пиво слегка булькало на самом дне банки. Мне показалось, будто он уже жалеет, что начал этот разговор с нами. Я подумал: сейчас он просто встанет и, ничего больше не говоря, уйд т. Но он всё же продолжил свой рассказ, хотя сбивчиво и как-то скомканно:

– Когда я в-вернулся, оказалось, что меня не было м-минут десять. Мой приятель, выйдя п-по нужде, видел, что мои вещи на месте, автомат лежит на земле, а меня н-нет. Х-х-хорошо, что это не был к-кто-то из офицеров…

В ту ночь Алексей так и не заснул. Он нашёл то, что так давно искал. Если бы не вопрос его удивленного земляка, куда он делся, бросив оружие, то Алексей решил бы, что сошёл с ума. Но теперь все вставало на свои места. Войти в иной мир, параллельный мир, другое измерение, или как там ещё это можно назвать, можно было через произведение в уме определенных математических действий! Ему страшно повезло. Это было невероятное совпадение, что в ту ночь он делил друг на друга именно эти определённые числа. Впрочем, он и раньше часто занимался счётом в уме («Для успокоения нервов» – с кривой ухмылкой пояснил Алексей), да и входов в иной мир или миры, как оказалось позже, было тоже несколько.

С тех пор он много раз уходил в этот самый серый мир: по ночам, или запершись днём, в личное время, в импровизированной ленинской комнате, или в медсанчасти, или дома во время короткого отпуска после ранения в ногу. Каждый раз впечатления становились всё ярче. Снова и снова купаться в текучем серебре, растворяться в нем, становиться его частью, видеть и испытывать то, что невозможно в этой жизни…

Быть там – это чувство, пожалуй, нельзя назвать наслаждением или экстазом. Оно было куда сильнее и сложнее одновременно.

– Это не был нормальный с-страх. Тот, что испытываешь, когда ночью на б-бэтээре в-въезжаешь во в-вроде бы тихое село и знаешь, что за к-каждым домом может прятаться д-дух с базукой, когда не то что всей своей к-кожей, но и бронёй машины ощущаешь смертельную опасность. П-п-превентивный огонь – единственный способ справиться с этой опасностью. Стереть село с лица земли, п-прежде чем… Залить подозрительные д-д-дома пулеметным огнем, п-подвалы, к-куда они все з-залезают, забросать г-гранатами…

Невзирая на перестройку, говорить о таких вещах открыто тогда было ещё не принято. И потому, когда я услышал это сделанное практически вскользь признание Алексея, мне стало страшно, страшно уже не романтическим страхом, а по-настоящему, омерзительно жутко. Что-то в моём все ещё уютном мире покачнулось, даже дало трещину. Пока я пытался привести свои чувства хоть в какой-то порядок, я, наверное, кое-что пропустил в дальнейшем рассказе... Во всяком случае, то чувство, о котором говорил Алексей, было ощущением сопричастности чему-то бесконечно, абсолютно другому. Это был чистый, даже не животный, а какой-то растительный, вегетативный ужас, но это было одновременно и пьянящая, всепоглощающая очарованность.

Следующие полтора года армейской службы превратились для него в тысячи, может быть, миллионы проведённых в сером мире лет трепета и восторга. Ему казалось, что он научился неплохо «ориентироваться» в нем. И все же он не решался далеко уходить от входа-выхода в наш мир, если понятие «далеко» могло иметь там хоть какое-то значение. С одной стороны, он мечтал раз и навсегда стать слиться с этим миром; с другой стороны, его не отпускал ледяной ужас перед чужим, и Алексей не хотел окончательно разрывать связь с земной реальностью. В своих «странствованиях» по серому миру Алексей открыл ещё пару входов в него. Оказывается, оттуда их было обнаружить легче: с той стороны они воспринимались как неприятные, тревожащие пробелы в сером цвете. Но со стороны нашего мира они все открывались через выполнение в уме определённых математических действий. Достаточно было пройти через них «в обратную сторону», чтобы понять, ощутить, о каких действиях идет речь.

Но на последних месяцах службы Алексея контузило. Врачи были готовы махнуть на него рукой, утверждали, что он навсегда потеряет память и останется слабоумным. Но он выкарабкался. Единственное – он практически потерял свою феноменальную способность вычислять в уме. Простейшие подсчёты он делать все ещё мог, но более сложные операции стали ему просто не под силу. Дешёвые калькуляторы можно было нынче купить в каждом ларьке, но вход в иной мир оказался для Алексея закрыт.

– Т-теперь мне остались только воспоминания. Они п-постепенно становятся все б-более б-блёклыми, – в-ведь памяти и ч-чувствам не за что зацепиться: т-там все было с-слишком чужим. В-воспоминания и к-картины… И даже д-для меня самого эти п-примитивные п-полотна порой становятся на место реальных в-впечатлений, образ на место реальности: к-когда я пытаюсь вспомнить о т-том мире, я вижу свои к-картины… Н-не знаю, зачем вам рассказал об этом… Наверное, п-просто устал знать обо в-всем один… Но есть ещё одно. Однажды, уже перед самым п-п-приказом, я все таки сумел с-сделать это.. Ч-черт, я чуть не потерял сознание от напряга, но я с-смог!.. Я с-снова вошёл в этот мир. Я хотел там остаться. Навсегда. Но ис-с-сп-п-п-пугался. Вп-прочем, я предчувстовал, что т-так и будет, так что я п-поступил по-другому…

Алексей прихватил с собой несколько противопехотных мин и установил их у всех известных ему входов в узких чёрных «вестибюлях», куда попадаешь первым делом, только появляясь в том мире.

– П-получается, я по с-сути з-з-з-з-заминировал оп-п-пределённые числа, – он зло улыбнулся. Если уж мне этот мир нед-доступен, то и никому б-больше…

Хотя моросить уже перестало, я почувствовал, что весь промок и дрожу от холода. Ноги затекли от долгого стояния на одном месте. Оглянувшись в поисках урны и не найдя её, я поставил пустую банку на скамейку у ног Влада.

-Х-хочешь ещё? – Алексей посмотрел прямо на меня.

Выпить хотелось ужасно. Но не пива, а, скажем, «чёрной смерти» – прямо из банки, залпом, как лимонад. И не здесь. У меня перед глазами так и стояла картина: солдаты – наши солдаты – забрасывающие гранатами подвалы с живыми людьми. Человеческие внутренности на зелёной траве. Причудливым образом эта картина накладывалась на виденное только что полотно Алексея.

– Нет, спасибо. Уже действительно поздно. Родители будут беспокоиться. Влад?

Тот по-прежнему сидел, сжимая в руках давно пустую и смятую банку.

– Да, пожалуй, – тихо и как-то странно задумчиво проговорил он. – А какое было второе число? То, на которое вы делили 4519,86? – не меняя тона, обратился он теперь к Алексею.

-Т-ты запомнил первое? – глаза афганца странно заблестели, а лицо, потеряв обычную жёсткость, вдруг стало каким-то беспорядочным, хаотичным. – Там в проходе мина, очень с-скользко, ч-что ли, и очень м-мало места. И у т-тебя совсем нет опыта в таких вещах. Тебе п-почти невозможно не задеть её …

– Почти… – с каким-то вызовом даже Влад тряхнул мокрыми волосами, – да и мне, может быть, просто интересно…

– Ут-т-тебя нет ш-шансов. Т-так что п-подумай. А назвать число, если п-просто интересно, – это недолго.

Влад несколько секунд пристально всматривался в смущённое и словно потерявшее форму лицо Алексея. Я застыл на месте, боясь пошевелиться. Когда губы Алексея разжались, я не знал, чего я боюсь больше: услышать это число или, наоборот, не расслышать его. Но Алексей наклонился почти к самому уху Влада, и ничего, кроме невнятного «четыреста… десятых» я не сумел распознать.

– Д-других чисел я все равно н-не скажу… – добавил Алексей громче.

– Но н-не забывай, – добавил он через секунду, – т-там з-заминировано… Т-тебе решать. Ж-жаль, не хотел я этого в-в-всего г-говорить… З-зачем только?..

Вдруг он стремительно встал, спрыгнул со скамейки и пошел прочь – не к библиотеке Блока, а вдоль Желябова в сторону от Невского. Лишь отойдя на несколько метров, он, не поворачиваясь, вяло махнул нам рукой.


Сказать, что больше я его не видел, было бы не совсем верно. Его фотографию мельком показывали по телевизору пару лет спустя, когда перечисляли погибших в очередной афганской разборке. Старую фотографию, сделанную ещё в Афгане. Там Алексей был в тельняшке и бронежилете, на груди – АКМС с подствольником. Старая, чёрно-белая, вернее, чёрно-бело-серая фотография, – такая неуместная на пронзительно синем фоне экрана. И ещё: на ней у Алексея были смертельно испуганные глаза. Наверное, поэтому редактор именно её и выбрал для эфира…

С Владом же, кажется, именно с того вечера наши пути начали постепенно расходиться. Мы все ещё иногда встречались, гуляли по городу, но учёба, новые друзья, а потом и подруги, по крайней мере у меня незаметно превращавшиеся в очередных жён, стали занимать куда больше времени. Тем более что после «корабелки» Влад ушел в бизнес: стал соучредителем какой-то торговой конторы. Все это было мне совершенно чуждо. Бесконечные разговоры о прибыли, налогах и бандитах, а равным образом и об отпуске на Канарах или Лазурном берегу окончательно свели наши отношения на нет. Кроме того, Влад – в отличие от меня – неожиданно быстро остепенился: жена, двое детей. Он не стал подкаблучником, но, в общем, превратился в «доброго семьянина».

Ещё до окончательного нашего разрыва я пытался несколько раз обсудить с ним ту историю:

– Влад, надеюсь, ты не принял этого всерьёз? Мужик сам сознался, что контуженный.

Влад каждый раз махал рукой (совсем как это сделал Алексей в тот вечер, прощаясь) и быстро менял тему разговора, словно ему было совсем неинтересно. Но я ощущал внутреннее нервное напряжение, наполнявшее его.

Я не знал, чем занимается Влад, что он делает, и надеялся, что он совсем забыл об Алексее и его рассказе, но был уверен, что это не так. И ещё я был убеждён: попробуй он проникнуть в тот мир, он немедленно разыщет меня и расскажет о результате. Даже если все окажется просто надувательством, шуткой или бредом контуженого афганца. В самом деле, с кем ещё он мог бы об этом поговорить? «Серебро Господа», – сказал тогда Влад. У меня же, когда я в последнее время думал об этой истории, перед глазами обычно всплывали серые обложки старого «огоньковского» собрания сочинений Грина…


Год назад Влад погиб. В его офисе, как утверждалось в официальных документах, «сработало взрывное устройство». Следствие решило, что это криминальные разборки. Вот только один из оперов, с которым у нас оказались общие знакомые, после нескольких кружек пива в «Биргартене» у Василеостровкой поведал мне по секрету о чудовищном обстоятельстве: по результатам экспертизы выходило, что это была противопехотная мина и что она взорвалась у Влада внутри головы.

Странно прозвучало это признание на фоне китчевого фахверкового интерьера…

Я много думал после того вечера. Все пытался понять, сформулировать для себя, что же именно убило Влада: его восторженное, романтическое любопытство, какой-то слабый отголосок вольного перестроечного легковерия, попытка проникновения в параллельный мир из фантастической истории, афганская мина или – чисто формально – деление в уме двух чисел…

Ответа я не нашёл. Все как-то слишком причудливо переплеталось, сливалось друг с другом, рождая все новые и новые вопросы. Главным среди них был такой: сколько их ещё осталось, этих мин, ждущих свою случайную жертву? Во всяком случае, своему десятилетнему сыну я категорически запретил что-либо считать в уме. Он весьма удивился, хотя понятно, что не сильно протестовал против такого странного запрета.

Впрочем, один вход в тот мир теперь, очевидно, свободен. Его ценой своей жизни проложил Влад.

Сегодня я жалею, что не расслышал тогда это число. Четыреста с чем-то плюс десятичная дробь, – не так уж много вариантов, но экспериментировать я не хочу, ведь кто знает, как «близко» к тому располагаются остальные входы. Тем не менее иногда я ловлю себя на том, что невольно начинаю играть с числами. И тогда мне становится страшно. Не чуждости того мира боюсь я, хотя именно она должна была бы вызывать непреодолимый ужас. Есть нечто куда более жуткое: мне страшно, что в любой момент, в любом месте уродливые осколки, горячие куски разорванного металла, появившись буквально из ниоткуда, превратят в кашу мой мозг и разворотят изнутри череп.

Да, иногда я непроизвольно начинаю считать. До сих пор мне удавалось вовремя отвлечься, но кто знает, может, уже завтра я потеряю контроль. И что тогда меня ждёт: дикая в своей невозможной нелепости смерть от старой афганской мины или серебро Господа?.. Или ни черта меня не ждет, только все те же полудетские воспоминания из далекой волнующе-смутной эпохи, стыд от собственной глупости да серые обложки собрания сочинений Грина на книжной полке в гостиной?

1
ВСЕГО ГОЛОСОВ
1
Новый номер
В ПРОДАЖЕ С
24 ноября 2015
ноябрь октябрь
МФ Опрос
[последний опрос] Что вы делаете на этом старом сайте?
наши издания

Mobi.ru - экспертный сайт о цифровой технике
www.Mobi.ru

Сайт журнала «Мир фантастики» — крупнейшего периодического издания в России, посвященного фэнтези и фантастике во всех проявлениях.

© 1997-2013 ООО «Игромедиа».
Воспроизведение материалов с данного сайта возможно с разрешения редакции Сайт оптимизирован под разрешение 1024х768.
Поиск Войти Зарегистрироваться