Классики: Роман Подольный
Кратко о статье: Советская фантастика богата на незаурядных писателей. Причём многие из них вовсе не стремились сочинять толстенные романы. Некоторые писатели просто не созданы для многотомных эпопей, — зато «малая проза» из-под их пера рождается великолепная. Именно таким автором был Роман Подольный, которому этой осенью исполнилось бы восемьдесят лет. Этот яркий мастер был не только писателем-фантастом, но и фантастически даровитым собирателем талантов. И ещё неизвестно, что для истории важнее.

Согласен вторым быть

РОМАН ПОДОЛЬНЫЙ

Советская фантастика богата на незаурядных писателей. Причём многие из них вовсе не стремились сочинять толстенные романы, — тем более в СССР количество ежегодно издаваемых фантастических книг исчислялось единицами, потому гораздо легче было напечататься в периодических изданиях или антологиях. А значит, особенно востребованными оказывались рассказы или небольшие повести. К тому же некоторые писатели просто не созданы сочинять многотомные эпопеи, — зато «малая проза» из-под их пера рождается великолепная. Именно таким автором был Роман Подольный, которому этой осенью исполнилось бы восемьдесят лет.

Две книги. «Сколько-сколько?» — удивлённо переспросит какой-нибудь шустрый нынешний фантаст, который, не достигнув тридцати лет, успел загромоздить целую книжную полку многотиражной макулатурой со своей фамилией на ярких глянцевых обложках.

Да, дружок, всё именно так. Хотя Роман Подольный выпустил (соло и в соавторстве) около двух десятков увлекательных книг, это были по преимуществу научно-популярные и научно-художественные сочинения, посвящённые самым разным областям — от космогонии до этнографии. В этой примечательной коллекции мы найдём всего два авторских сборника фантастики. И лишь первый из них, «Четверть гения» (1970), вышел при его жизни, а до второго, «Лёгкая рука» (1990), Роман Григорьевич не дожил: он успел его составить, но подержать в руках книгу ему уже не довелось. В тот слякотный февральский день, когда писателя хоронили, 75-тысячный тираж сборника ещё не отпечатали...

СКРИПКА ДЛЯ ЭЙНШТЕЙНА

О чём писал Подольный-фантаст? Как и Подольный-популяризатор, о многом. Благоразумное пожелание «Не надо разбрасываться!» (название одной из его юморесок, посвящённой Альберту Эйнштейну) автор мог бы адресовать и себе, поскольку сам разбрасываться обожал. Принимая упрёки во «всеядности», он никаких выводов не делал. Более того, Подольный даже лелеял эту свою слабость, потому что в сочетании с его фантастической эрудицией и почти легендарной работоспособностью она становилась силой. Сегодня, например, его могли увлечь параллельные вселенные («Лучший из возможных миров») и роль личности в истории («Сага про Митю»), завтра — тайны человеческой интуиции («Лёгкая рука») и телепатия («Последний рассказ о телепатии»), послезавтра — алхимия («Золото Ньютона»), теория надёжности («Живое»), апгрейд человека («Письмо») и предсказание будущего («Река Галис»).

Подольный не только печатался в периодике, но и сам более двадцати лет посвятил журналу «Знание — сила» как редактор

Подольный работал по-репортёрски стремительно, прекрасно владея алхимическим искусством «превращения грязных блокнотных листиков в цветные и радостные журнальные страницы» (цитирую «Золото Ньютона»), но к ценности написанного относился по-редакторски жёстко; недаром за бортом второго НФ-сборника, оказавшегося итоговым, он без снисхождения оставил немало хороших рассказов, которые теперь можно найти лишь в периодике или коллективных антологиях.

«Есть четыре компонента НФ-произведения, — терпеливо объяснял он мне весной 1986-го. — Первый — стиль, то есть произведение должно быть написано хорошим русским языком. Второй — НФ-идея. Третий — сюжет. И четвёртый — образы. И сверхзадача — как эти компоненты «работают» на мировоззрение. Впрочем, чтобы вещь была опубликована, иногда достаточно двух-трёх из этих компонентов: скажем, интересный сюжет, новизна НФ-идеи...»

Такова была стройная теория специалиста. Но живая практика, случалось, вносила поправки в чёткую схему. Иногда бывало так, что яркая идея могла оттеснить не только два, но и три из оставшихся компонентов. Причём это вычитание шло не от нехватки художественного дара (у литератора-профи не было проблем со стилем; тем, кто не верит, советую прочитать его «Неисторические рассказы»). Автор был готов подставиться и поступиться своими же принципами; это входило в правила игры. Чтобы пешка могла попасть на восьмую горизонталь, превратившись в ферзя, опытный шахматист способен пожертвовать очень многим.

Вы и сами наверняка хоть раз в жизни просыпались с ощущением того, что во сне случилось озарение и надо поскорее запечатлеть чудо на бумаге, пока не выветрилось. И тогда содержание кажется гораздо важнее конкретной формы: слова-то можно подправить, а вот если уйдёт мысль, как вода в песок, всё словесное обрамление не будет стоить ничего. Значит, выбирать приходится меньшее из зол. Такой подход к материалу заметен и в фантастике, написанной Подольным, — особенно в самой известной его вещи, давшей заглавие сборнику «Четверть гения».

Строго говоря, четверо героев повести — Карл, Тихон, Леонид, Игорь — не слишком индивидуализированы. Мы знаем их по именам, но поменяйте реплики местами, и фабула не претерпит глобальных изменений. Произведение местами схематично? Пожалуй. Уязвимо по части композиции? И это есть. Оригинально в главном посыле? Безусловно. По сути, «Четверть гения» — это конспект повести, торопливая попытка облечь в словесную оболочку по-настоящему революционную находку: можно ли пройти путь от уже опробованного эвристикой «мозгового штурма» к подлинно коллективному разуму? И если да, какие издержки ждут «синтетического» гиганта мысли? И как отнесётся общество к таким «сборно-разборным конструкциям»?

Оппозиция «норма — гениальность» среди всего многотемья фантастики Подольного, бесспорно, выходит на первый план. Обычно герои его произведений демонстрируют — поначалу! — печальный фатализм, осознание своей второстепенности: «люди разнятся талантами» («Река Галис»), «кто играет на скрипке, кто хлопает ему. Разделение труда» («Скрипка для Эйнштейна»), «я — средний... я не вызывал у своих педагогов ни особых тревог, ни особых надежд» («Сообщающийся сосуд»), «все мои друзья — заметные люди. И только я...» («Согласен быть вторым»).

Однако признание факта вовсе не означает примирения с ним; разум ищет один адекватный выход, а находит сразу несколько, один фантастичнее другого. Можно отправиться в параллельный мир, где гены выстроились чуть иначе и ты фонтанируешь оригинальными идеями. Можно изобрести революционную методику и «из нескольких бездарностей сделать одного гения». А можно, например, как в рассказе «Всего один укол», найти «бактерию гениальности» и получить в своё распоряжение целый месяц уникальных умственных возможностей. Твори, выдумывай, не ленись, время пошло...

Но есть и иной путь, самый нетривиальный: прозреть гениальность в умениях как будто рутинных и на первый взгляд невыдающихся. Гений — не только великий учёный (актёр, писатель, музыкант, художник). Гений — человек, который добавляет миру недостающую гармонию, шлифует тусклое окошко в мир до полной его прозрачности. Если ты способен «быть нужным гению», то нельзя ли счесть эту способность самостоятельным и уникальным даром? В «Реке Галис» герой занимается тем, чего не умеет делать больше никто, — находит и пестует «вперёдсмотрящих», готовых заглянуть в будущее. У героя рассказа «Согласен быть вторым» есть умение завершить начатое другими, довести до совершенства. В этом ряду назовём и героя рассказа «Необходимая случайность». Человек, как выясняется лишь в финале, обладает бесценнейшим талантом: он — «великий искатель талантов». Многие из тех, кто сумел в этой жизни реализоваться, никогда не достигли бы своих высот без его поддержки. По мнению Кира Булычёва, друга и коллеги Подольного, герой рассказа — альтер эго автора. Ведь и самим Романом Григорьевичем (редактором, автором предисловий и составителем антологий) тоже всегда двигало «неистребимое стремление существовать для других».

ЛЁГКАЯ РУКА

В статье о Д митрии Биленкине, опубликованной в юбилейном номере «Мира фантастики», я уже упоминал рассказ «Человек, который присутствовал» — историю про человека-катализатора, который, оказавшись в нужное время в нужном месте, загадочным образом увеличивал творческий потенциал окружающих. Вполне вероятно, что именно Подольный был прообразом того уникума из новеллы Биленкина. «Он всегда подчёркивал свою посредническую функцию на Земле и стал лучшим редактором в фантастике, он организовывал, выдвигал, проявлял, поощрял иные таланты», — вновь цитирую Кира Булычёва. Более двадцати лет Роман Григорьевич возглавлял в журнале «Знание — сила» отдел науки — и примкнувший к ней раздел под названием «Страна Фантазия».

ДОСЬЕ

Роман Григорьевич Подольный родился 16 октября 1933 года. Окончил Московский государственный историко-архивный институт по специальности «этнография». Как фантаст дебютировал в 1962 году рассказом «Мореплавание невозможно» (сентябрьский номер журнала «Знание — сила»). Всего на счету Подольного семь повестей и более полусотни альтернативно-исторических, юмористических и социально-фантастических рассказов, большая часть которых вошла в авторские сборники «Четверть гения» (1970) и «Лёгкая рука» (1990). Подольный написал также несколько десятков книг, посвящённых различным областям науки — от этнографии до теоретической физики. Опубликовал в журнале «Знание — сила» и в других научно-популярных периодических изданиях множество очерков и заметок.

Роман Подольный более двадцати лет возглавлял отдел науки журнала «Знание — сила», который в 1960-1970-е годы, во многом благодаря его энтузиазму, стал одним из «центров общения» российских фантастов. В самом журнале Подольный и его коллеги создали «Академию весёлых наук», где печатались различные фантастические розыгрыши, и «Комиссию по контактам», которая пыталась с научных позиций разобрать всевозможные свидетельства посещения нашей планеты инопланетянами, «следы» этих посещений, а также проявления всяческих «экстрасенсорных способностей». Роман Подольный скончался 23 марта 1990 года в Москве.

«Почему печатаем фантастику? Для нашего журнала — это традиция, которая имеет под собой все основания». Отвечая на мой «детский» вопрос уже в середине 1980-х, Подольный был точен и всё же, как мне кажется, чуть лукавил. Да, традиция, да, фантастическая проза появилась в журнале «Знание — сила» ещё в двадцатые годы прошлого века, когда одним из постоянных авторов ежемесячника был Александр Беляев. Однако это не объясняет, отчего к концу 1960-х годов тираж журнала поднялся до 700 тысяч экземпляров — число, солидное и в ту пору, а по нынешним временам невозможное.

«Страна Фантазия» при Подольном стала наиболее популярна. В этой странной стране хороши были все жанры, кроме патентованного занудства. Роман Григорьевич как редактор активно противился банальности, невежеству и обскурантизму, а всё остальное (в той или иной форме) имело шанс на публикацию. Не умаляя самого понятия «научности», Подольный, однако, не делал из него культа и не превращал в фетиш.

Подольный не только печатался в периодике, но и сам более двадцати лет посвятил журналу «Знание — сила» как редактор

Я имею в виду не научную непогрешимость затрагиваемых автором идей, а определённый мировоззренческий подход к тому, что мы называем наукой. И тогда фантастика остаётся научной, даже когда конкретная идея «выходит в тираж», а произведение продолжает жить: «Маракотова бездна» Конан Дойла, некоторые книги Жюля Верна или, скажем, роман «Люди как боги» Герберта Уэллса, в основе которого лежит неверно понятая писателем теория относительности Эйнштейна.

Роман Подольный

Просматривая оглавление журнала «Знание — сила» за годы, когда отделом рулил Подольный, видишь: среди тех, кого он печатал, почти нет случайных, проходных авторов, чьи фамилии сегодня уже никому и ничего не говорят. Из переводной НФ читателю предлагались лучшие рассказы Саймака и Шекли, Брауна и Андерсона, Кларка и Воннегута, Финнея и Старджона, Киза («Цветы для Элджернона», о да!) и Рассела (едва ли не самый пронзительный рассказ Рассела, «Свидетельствую», впервые появился в русском переводе именно на территории «Страны Фантазии»). Здесь пренебрегали той трусливой процентной нормой (на одного американца — одного представителя соцстран), которая, увы, превращала многие сборники в «братские могилы».

До прихода в журнал «Знание — сила», Роман Подольный успел поездить по археологическим экспедициям

Иллюстрации Геннадия Новожилова к сборнику Подольного «Четверть гения»

Компания отечественных авторов, прописанных в «Стране Фантазии», не менее представительна. «В подвале у Романа» собирались творцы штучные, редкие, со своим голосом. Одно перечисление имён из оглавлений — готовый список для Зала славы советской НФ 1960-1980-х. Владимир Савченко и Илья Варшавский, Ольга Ларионова и Валентина Журавлёва, Генрих Альтов и Павел Амнуэль... Мало вам? Ещё Владимир Михайлов, Феликс Кривин, Дмитрий Билен- кин, Владлен Бахнов, Михаил Емцев... Прибавьте к этому статьи Всеволода Ревича и пародии Владимира Волина. Прибавьте роман Александра Мирера «У меня девять жизней» о биологической цивилизации (этот текст, показавшийся кому-то крамольным, двадцать лет существовал в единственном — журнальном — варианте; книжное издание вышло только в перестрой- ку). Прибавьте блестящую россыпь рассказов Кира Булычёва, лидера по числу публикаций в журнале: «Закон для дракона», «Связи личного характера», «Поделись со мной», «Выбор», «Половина жизни», «Красный олень — белый олень», «По примеру Бомбара», «Диалог об Атлантиде» — это и многое другое было сперва апробировано «Страной Фантазией» и лишь потом вошло в авторские сборники писателя. А ещё с лёгкой руки Романа Григорьевича в 1980-е тут появились авторы, которые тогда назывались «молодыми», а ныне считаются мэтрами: Владимир Покровский, Евгений Лукин, Святослав Логинов, Андрей Столяров, Вячеслав Рыбаков, Андрей Лазарчук. Один из лучших рассказов Бориса Руденко «Охота по лицензиям» был тоже впервые напечатан в журнале «Знание — сила»...

Отдельная важная тема — братья Стругацкие у Подольного. Многим любителям НФ наверняка знакома печальная история о том, как публикация двух повестей знаменитых фантастов в периферийных «Байкале» и «Ангаре» стоила их редакторам должностей, но не всем известно, что первый административный удар принял на себя «Знание — сила». В июне 1967-го Аркадий Стругацкий написал своему соавтору, что рукопись «Сказки о Тройке» попросил для журнала Роман Подольный. Предполагалось напечатать фрагмент, но всё закончилось административным скандалом с суровыми последствиями: в последний момент цензура буквально выгрызла текст из вёрстки. «Отрывок велели снять, — сообщал брату Аркадий Натанович. — Начальник цензора, который ведает журналом, давать объяснения отказался, однако стало известно, что и сам он в недоумении. Оказалось, что отрывок читал сам Романов (!) — это глава Главлита — и заявил, что в отрывке есть некий вредный подтекст». Вскоре в угрожающем письме Госкомитета Совета Министров СССР по профтехобразованию, адресованном в ЦК КПСС, монолог Клопа Говоруна был назван «статьёй антисоветского толка». Однако начальственный окрик не дал результатов. Наоборот: небезопасная дружба журнала со Стругацкими окрепла и сыграла важную роль в творческой биографии писателей. Пока книжные издательства, ежегодники и «толстые» журналы робко открещивались от новых вещей братьев-фантастов, тех удерживал на плаву «тонкий» ежемесячник «Знание — сила». Только благодаря ему советский читатель от Кушки до Владивостока знал: любимые авторы продолжают писать. Целых семь лет повесть «За миллиард лет до конца света» существовала лишь в журнальном варианте. «Жуку в муравейнике», казалось, повезло больше, но текст, вышедший после журнала в ленинградском сборнике, был искорёжен настолько, что читатели переплетали и хранили версию из «Страны Фантазии»...

Ещё одна самостоятельная тема — иллюстрации к фантастике. Один перечень художников, которые расписывались в гонорарной ведомости журнала «Знание — сила», мог бы стать учебным пособием по курсу истории изобразительного искусства в СССР. Юло Соостер и Вагрич Бахчанян, Борис Жутовский и Анатолий Брусиловский — судьбы этих и других художников переплетались с «ведомством» Подольного, и, как правило, ко всеобщей пользе. Те, кто видел рисунки Олега Целкова к Шекли, Николая Кошкина к Стругацким, Бориса Лаврова к Лему, могут оценить точность попадания. Вячеслав Глазычев, будущий доктор наук, профессор, общественный деятель, экспериментировал в журнале с графическим дизайном, иллюстрируя булычёвский «Закон для дракона». «Журнал был своим, естественным местом для людей столь же разнообразных, как его тематика, — позднее вспоминал Вячеслав Леонидович. — Для того, чтобы найти имена широко известные, вроде Эйдельмана, достаточно перелистать 12-е номера за четверть века».

Многие произведения Подольного увидели свет на страницах антологий

Имя Натана Эйдельмана, виднейшего популяризатора исторической науки, упомянуто недаром: его цикл статей о загадках истории был очень популярен. Но не забудем, что Натан Яковлевич побывал и фантастом, и именно в «Знание — сила» был напечатан его рассказ «Пра-пра...». Впрочем, авторов, сотрудничавших с Подольным, не делили по жанровому признаку: сегодня ты приносил рассказ, завтра тебе заказывали очерк или рецензию. Игорь Губерман, Дмитрий Сухарев, Аркадий Ваксберг, Александр Кабаков, Лев Разгон — все эти писатели, которые ныне приобрели немалую известность, тоже были привлечены Подольным к сотрудничеству.

А ещё в журнал вливался бурный поток самотёка (фантастического и не только) со всех концов страны. «В общей сложности редакция получает свыше 140 авторских листов в год», — с некоторой обречённостью в голосе рассказывал Роман Григорьевич. Впрочем, он не жаловался и не злился, хотя его рабочий стол был всегда завален рукописями чуть ли не до потолка: в самотёке ведь тоже могли быть приятные находки. Когда он успевал заниматься всем? Непонятно. Однако успевал. Вспоминая 1960-е годы, Нина Филиппова, тогдашний главный редактор журнала, называла Подольного незаменимым человеком, «журналистом “на все руки”»: от истории, в которой он был профессионалом, до физики и космических исследований».

Но и этого Подольному было мало. И он придумал для читателей журнала целую Академию наук. Отдельную. Почти настоящую, но с хитрой буковкой «В», расположенной между литерами «А» и «Н»...

ТЕМ ХУЖЕ ДЛЯ ФАКТОВ!

Вновь обратимся к мемуарам Кира Бул ычёва: «Будучи человеком остроумным и изобретательным, Подольный стоял и за многими нестандартными начинаниями в редакции. Например, Подольный придумал «Академию весёлых наук». Здесь печатались сообщения сомнительные и более чем сомнительные... В публикациях Академии всерьёз говорилось о немыслимых явлениях, и от этой лапутянской серьёзности было очень смешно. Но вскоре обнаружилось: несмотря на обязательное предупреждение, что сенсация проходит именно по ведомству АВН, а уважаемых читателей умоляют не принимать сказанного всерьёз, сила напечатанного слова была велика, и читатель, благополучно выслушивая предупреждение, тут же забывал о нём — он верил в самую невероятную чепуху, напечатанную типографским шрифтом».

Сегодня фейком в интернете уже никого не удивишь, а озорной жанр «мокьюментари» (псевдодокументального фильма) в кино стал почти респектабельным, но четыре с половиной десятилетия назад в Стране Победившей Насупленности надо было быть очень рисковыми людьми, чтобы решиться на квазинаучную мистификацию. Чуть ли не самый большой переполох вызвала одна из первых заметок, где с непробиваемо серьёзной интонацией обсуждалась важнейшая проблема естествознания: существуют ли на самом деле жирафы? Не миф ли они? Ведь существование животного с такой длинной шеей противоречит законам гравитации! Среди откликов на заметку преобладали письма двух типов: 1) этого не может быть, поскольку мы сами видели жирафа (на фото или по ТВ); 2) спасибо журналу, вы открыли нам глаза, и теперь-то нас не проведёшь.

ФАНТАСТИКА РОМАНА ПОДОЛЬНОГО

«Четверть гения» (1970), «Восьмая горизонталь» (1971), «Скрипка для Эйнштейна» (1972), «Сага про Митю» (1973), «Согласен быть вторым» (1973), «Река Галис» (1977), «Золото Ньютона» (1990).

Большая часть повестей Романа Подольного посвящена различным научным идеям и изобретениям. А ещё — целеустремлённости и самосовершенствованию. Герои Подольного идут по жизни, руководствуясь принципом «не отступать и не сдаваться», благодаря чему, даже не обладая выдающимися талантами, способны достичь высот — будь то в науке или в любви. Самая известная из повестей — «Четверть гения», которая составила основу одноимённого авторского сборника, вышедшего в молодогвардейской серии «Библиотека советской фантастики» (1970). Герои повести — четверо посредственных людей, которые благодаря тесному творческому взаимодействию смогли стать частями единой гениальной личности. Повесть фактически предвосхитила возникновение соционики — концепции о взаимоотношениях разных типов личностей, которую несколько лет спустя сформировала литовский экономист Аушра Аугустинавичюте на основе идей Карла Густава Юнга и Антона Кемпинского.

Что до рассказов Подольного, то почти все они входят в четыре условных цикла.«Бывшее и небывшее» (этот же цикл иногда называют «Неисторические рассказы») — иронический взгляд на события прошлого. Среди персонажей — Колумб, Дрейк, Шекспир, Пушкин, Свифт, Лавуазье, Дидро и многие другие знаменитые (и не очень) исторические личности. Автор, как правило, обыгрывает наше прошлое в ключе малораспространённой ещё в те годы криптоистории. Причём с изрядной долей иронии, временами переходящей в сарказм. Цикл из девяти рассказов «Весёлое и невесёлое» посвящён тайнам человеческой души. Четырнадцать рассказов цикла «Возможное и невозможное» связаны с невероятными открытиями и изобретениями — точнее, с проблемами, которые они порождают. Наконец, три миниатюры составляют «Рассказы о путешествиях во времени», чьё действие происходит в XXI веке, который в 1966 году (когда писались рассказы) выглядел «далёким и странным будущим».

Булычёв тоже включился в игру и стал регулярно писать для АВН; сенсации следовали одна за другой. Герой рассказов (в форме писем в редакцию), пытливый пенсионер из города Великий Гусляр Николай Ложкин, отважно подрывал основы здравого смысла: то он призывал спасти Эдисона, то разоблачал происки хронофагов, пожирающих время. Целую бурю эмоций вызвала заметка о том, что привычные всем грецкие орехи, ядро которых похоже на мозг гуманоида, на самом деле разумны и не показывают это только потому, что ленивы. Читательская реакция была удивительной. «Были письма от отдельных людей, от семей и даже от производственных коллективов, — вспоминал Булычёв. — И опять же — никакой попытки критического мышления — если в журнале сообщили, значит, так оно есть. Больше всего нас с Ложкиным потрясла одна пограничная застава, которая в полном составе дала слово грецких орехов больше не есть».

Если бы АВН была только озорным тестом на житейский идиотизм, она бы очень быстро себя оправдала. Но создатели самовоспроизводящейся фейковой матрицы, думаю, замахивались на большее. Публикации АВН не пародировали традиционные научные штудии — точнее, не только пародировали: доводя какую-то тему до абсурда, авторы пытались раскрепостить разум, снять шоры, пробудить скепсис, заставить людей сомневаться. Задумывая АВН, Подольный вряд ли собирался посягать на аксиомы и расшатывать краеугольные камни мироздания, однако в глубине интеллектуальной провокации проблёскивала, как мне кажется, одна необычная идея. О ней можно догадаться, прочитав малоизвестный рассказ Подольного «Месть».

Сюжет там такой: девушка, чьи статьи были безжалостно отвергнуты сотрудником научно-популярного журнала, от имени фантомного корреспондента присылает в этот самый журнал некие «сенсации» с подвохом. Обидчик им верит, печатает, его посрамляют, но... В финале сюжет делает резкий, почти в духе O.Генри, поворот. Всё то, что девушка-мстительница придумала «от фонаря», для смеха, находит подтверждение! Как, почему? Игра природы, феномен, одна большая флуктуация? Неважно. Не имеет значения. Если «мысль изречённая есть ложь», то отчего не может сработать инверсия: «ложь изречённая есть мысль»? Подольный обладал столь широкими и разнообразными знаниями об окружающей его реальности, что лишь фантастика с её возможностями могла их скрепить. Если бы у писателя было больше фантастических книг, читатель бы только выиграл. Но если бы Роман Григорьевич Подольный занимался только литературной фантастикой, это был бы уже совсем другой человек.

Многие книги выходили с предисловиями или послесловиями Подольного