Google+
МИРЫ. WARHAMMER FANTASY Железный человек Современники. Нил Гейман Терминатор кино
Версия для печатиРассказы: Джером К. Джером. «Кот Дика Данкермана»

Кот Дика Данкермана

Перевод Григория Панченко

Иллюстрации Сергея Ковалева

Мы с Ричардом Данкерманом были однокашниками еще со школьных лет, но, конечно, нас связывало не только это. Вообще-то джентльмены, для которых цилиндр и перчатки являются непременными деталями повседневного костюма, а клетчатая шотландская кепка — столь же обязательным атрибутом неофициальных встреч (когда на нас кепка, мы, по общему мнению, словно бы в маске — и потому не можем скомпрометировать свое сословие), так или иначе попадают в одну касту, даже если они и не учились вместе. К тому же друзьями детства нас как раз назвать было сложно, ибо первые годы нашего знакомства оказались омрачены неким эпизодом. Так уж вышло, что я сочинил и зачитал вслух поэму (первые строки ее звучали так: «Дикки, Дик, Данкерман — выпил пива стакан — закричал «Ой-ой-ой!» — и поплелся домой...»), которая у одноклассников пользовалась заслуженной популярностью, но Данкерман подверг ее — и меня! — суровой критике коленом под зад. Это привело к взаимному охлаждению, продлившемуся до конца школы. Однако впоследствии, уже взрослыми людьми, мы стали приятельствовать и даже подружились. Я к тому времени активно занимался журналистикой, а он сделался адвокатом (надо сказать, не слишком удачливым) — и вот уже несколько лет подряд упорно, но в высшей степени безуспешно пытался сочетать эту профессию с ремеслом драматурга.

Минувшей весной Данкерман написал очередную комедию: коротенькую, очень уютную, исполненную глубокой веры в возможность, вопреки всему, добиться счастливого исхода; при этом сюжет ее, должен признать, был крайне скомкан и запутан — и ни один критик не предсказывал пьесе успеха. Ко всеобщему удивлению, она тут же стала гвоздем сезона.

А уже через пару месяцев я встретился в доме Ричарда с существом, которое хозяин представил мне так: «Будьте знакомы — Сфинкс, эсквайр»...

• • •

В ту пору я в очередной раз был влюблен. Объект моих восторгов звался, насколько помню, Наоми, — и я, как это бывает со многими, жаждал говорить о ней хоть целый день напролет. Нелегко найти человека, готового выслушивать подобные излияния, но Дик слыл именно таким. Он был готов предоставить влюбленным полную свободу слова, если те, в свою очередь, не мешали ему конспектировать их речи (для этих целей у него был специальный блокнот: объемистая книжица в переплете красного сафьяна). Разумеется, каждый из нас понимал, что Данкерман таким образом потихоньку запасается материалом для сценических монологов, — но это малая плата за право быть выслушанным!

Итак, ради приличия мы с четверть часа поговорили о нейтральных вопросах, — а затем Дик и глазом не успел моргнуть, как я переключился на главную тему. Я описывал красоту моей Наоми и ее духовное совершенство до тех пор, пока не истощил словарный запас. После этого мне волей-неволей пришлось перейти к описанию собственных чувств. Я заговорил о безумной силе моей любви, о полнейшей невозможности полюбить когда-нибудь другую женщину и о пламенном желании умереть с именем возлюбленной на устах.

Дик вдруг поднялся с места, и я подумал, будто сказал нечто, достойное быть занесенным в пьесу, а значит, мой друг направляется за блокнотом. Вместо этого он приоткрыл дверь и впустил в комнату громадного, редкой красоты черного кота. Кот мягко вспрыгнул Дику на колени и замер в странной позе, пристально наблюдая за мной.

Вот тогда Данкерман и представил мне его по всей форме. Я, не обратив на это особого внимания, продолжил свой рассказ.

Через несколько минут Дик перебил меня:

— Кажется, ты говорил, что имя твоей возлюбленной — Наоми?

— Да, конечно, — удивился я. — А в чем дело?

— Нет, ничего особенного. Просто ты только что назвал ее Энидой.

Это уже началась какая-то полная ерунда. В Эниду я был влюблен давно, целую вечность назад, — и вот уже несколько лет как думать забыл про нее. С некоторым трудом мне удалось вернуться к прежней теме, но минуту спустя Дик снова прервал меня:

— Прости, а Джулия — это кто?

Я содрогнулся. Мне была известна только одна Джулия: кассирша в маленьком ресторанчике. Давно, еще совсем неоперившимся юнцом, я имел неосторожность приударить за ней, — и в результате она меня едва не «окольцевала». Я припомнил, как, склонившись к густо напудренному ушку этой увядающей девицы, напевал ей сентиментальные мелодии, как пытался поцеловать ее дряблую руку, — и содрогнулся снова.

— Послушай, — тон мой, кажется, был довольно резок. — Я что, действительно назвал имя Джулии? Или ты так шутишь?

— Да-да, ты сейчас говорил о своей девушке как о Джулии, — грустно ответил он. — Но не бери в голову, продолжай. Я знаю, что речь по-прежнему идет о Наоми.

Легко сказать: «продолжай»! После этих его слов я потух, как догоревшая свеча. Попытался было снова разжечь пламя, но вдруг словно наткнулся на зеленый, мерцающий взгляд кота — и угас окончательно.

Знакомство с Наоми, первая встреча в консерватории, трепет, пробежавший по моему телу, когда наши руки случайно соприкоснулись, — было ли это действительно случайностью? Не с моей стороны — с ее? А вдруг это одна из бесчисленных женских уловок? Как покорно, с какой кротостью выслушивала она наставления той старой карги, будто бы своей матери... Настоящая это мать — или специально нанятая актриса? Я вспомнил великолепную корону золотисто-каштановых волос, мягкими волнами ниспадающих вокруг прелестного лица Наоми: подлинные ли это локоны? Может быть, ухищрения парикмахера?

Кажется, пора спуститься с небес на землю: по-настоящему прекрасная женщина — большая редкость и драгоценность, чем рубин размером с голубиное яйцо. И (вот новая мысль: откуда только она взялась?!) — как жаль, что сами женщины этого не понимают...

Да, надеяться не на что. Хоть бы вспомнить теперь — о чем мы говорили с... с ней вчера вечером? Не дал ли я каких-нибудь слишком уж опрометчивых обещаний?

Голос Дика вывел меня из тяжелой задумчивости.

— Да, — сказал он, — я так и думал, что у тебя тоже не получится... Ни у кого не получается!

— Не получается чего? — спросил я. Сейчас я ощущал только злость: на Дика, на его кота, на себя самого — и на все остальное разом.

— Сохранить прежние ощущения, рассуждая о любви или о другом каком-нибудь сильном чувстве в присутствии вот его — старины Сфинкса...

Дик осторожно погладил кота. Кот приподнялся и выгнул спину дугой.

— Причем здесь это проклятое животное?!

— Вот уж чего не знаю, того не знаю. Удивительное дело... Как-то на днях ко мне заглянул старик Леман и — ну, ты же знаешь его! — принялся в обычном своем стиле разглагольствовать об Ибсене, о судьбе человеческого рода, о социалистических идеалах и прочем в том же духе. А Сфинкс сидел вот здесь, на краю стола, и глядел на него точно так же, как смотрит теперь на тебя. И пятнадцати минут не прошло, как Леман вдруг договорился до того, что наибольшего успеха добьется общество вообще безо всяких идеалов, а глобальная перспектива человечества, вероятнее всего — обратиться в тот же прах, из которого оно возникло. Пригладил пятерней свою растрепанную седую гриву и, веришь ли, впервые показался мне вполне нормальным человеком. «Мы привыкли считать себя венцом творения. Но это наш собственный вывод, причем голословный. Право слово, я порой устаю от этой чуши, особенно когда несу ее сам!» — вот что он заявил...

— Кто — Леман?!

— Да, представь себе. Говорит: «Венец творения — надо же... Тьфу, ерунда какая! Да мы можем в два счета сойти со сцены, и наше место займет иная раса. Раса насекомых, к примеру. Не удивлюсь, если в будущем Землю унаследуют потомки муравьев. Им уже сейчас доступны азы комбинаторики, да и некое extra sense, «дополнительное чувство» у них есть — а мы пока даже представить себе не умеем, на что оно способно! Так что, если эволюция позволит им малость подрасти и увеличить объем мозга... Ох и нелегко нам будет потягаться с такими конкурентами!» Ничего себе тирада для заядлого антропоцентриста!

Мы помолчали. Я посмотрел на кота.

— А почему ты назвал его Сфинксом, Дик?

— Сложно сказать. Как-то само собой пришло в голову это имя. По-моему, он древнее пирамид...

Я снова посмотрел на кота — и вдруг встретился с ним взглядом. Изумрудные глаза, громадные, немигающие, немигающие, уставились на меня, сквозь меня...

Я словно бы погрузился в бездну вечности. Пласт за пластом, тысячелетие за тысячелетием отслаивалось время, истаивало, уходило в никуда... Вся любовь, от начала времен; все надежды и желания человечества; все вековые истины, которые неизбежно оказывались ложными; все верования и религии, призванные спасать душу, но неотвратимо губящие ее...

Воплощенная живая тьма, еще недавно казавшаяся мне котом, росла, ширилась, заполняя все пространство... А нас с Диком больше не было вообще: все, что от нас оставалось, — эфемерные, призрачные тени...

Я с трудом заставил себя рассмеяться. Смех прозвучал натужно — но отчасти разрушил странные чары. Отчасти.

— Как к тебе попало... это?

— Он пришел ко мне ночью, ровно полгода назад. Мне в ту пору как-то особенно не везло. Две моих пьесы, на которые я возлагал большие надежды, провалились с треском, одна за другой — ну, ты помнишь, наверное... Они так грандиозно провалились, что даже мне стало ясно: отныне ни один театр ни при каких обстоятельствах не рассмотрит ни единое мое предложение. Да и папаша Уолкотт тогда же сказал мне прямо: мол, какие бы узы ни связывали меня с Лиззи, я явно не оправдал ее надежд, а значит, мой долг — устраниться, дать ей возможность забыть меня и начать все сначала. Что тут спорить — он был прав... В общем, я оставался один, и к тому же по уши в долгах. Как водится, я тщательно взвесил все обстоятельства и нашел их еще более безнадежными, чем могло показаться со стороны. Признаюсь тебе откровенно: та ночь должна была стать последней в моей жизни. Я зарядил револьвер, положил его на стол перед собой. Посидел немного, напоследок собираясь с мыслями, и уже потянулся к оружию, когда вдруг услышал, как кто-то осторожно скребется в дверь. Сперва я решил не обращать внимания, но звук делался все сильнее — и мне стало как-то неуютно кончать с собой под такой аккомпанемент. Я поднялся, открыл дверь — и впустил его.

«Сфинкс вошел, через комнату, вспрыгнул на стол — и вперился в меня своими глазищами. А я смотрел на него».

— И что же?

— Сфинкс вошел, не торопясь проследовал через комнату, вспрыгнул на стол рядом с револьвером — и вперился в меня своими глазищами. А я смотрел на него. И вот, пока мы так играли в гляделки, позвонил почтальон, доставивший срочное извещение. Оказывается, некий человек, о котором я никогда не слышал, недавно погиб в Мельбурне — представь, его забодала корова, — но перед этим успел завещать три тысячи фунтов своему дальнему родственнику. Который, так уж вышло, оказался и моим дальним родственником. Причем он тоже успел скончаться, между прочим, в бедности, даже не узнав о наследстве — однако сделав меня своим правопреемником. Короче говоря, револьвер отправился в ящик стола.

Кот, негромко мурлыча, возлежал на коленях Дика. Я перегнулся вперед и погладил густую черную шерсть.

— А как ты думаешь: не согласится ли Сфинкс погостить у меня? Хотя бы с недельку? Не волнуйся: я, конечно, шучу.

— Может быть, когда-нибудь наступит такое время... — тихо ответил Дик, и я почему-то сразу же пожалел о своей шутке.

Мой друг продолжал:

— Понимаешь, я с первого же дня начал разговаривать с ним как с человеком. Делиться планами, обсуждать свои новые вещи... Моя последняя пьеса — та, что имела успех, — можно сказать, написана в соавторстве с ним. А если честно, то ему она принадлежит больше, чем мне.

При любых других обстоятельствах я бы подумал, что Дик сошел с ума. Но Сфинкс сидел передо мной, его бездонные глаза сияли изумрудным светом, — и я понимающе кивнул.

— В первоначальном варианте это была вещь довольно едкая, прямо-таки циничная. Почтенной публике предстояло заглянуть в зеркало, увидеть свой очень узнаваемый портрет — и отнюдь не получить от этого удовольствия! Притом я чувствовал, я был уверен: с точки зрения театрального искусства там все в порядке, даже очень. А вот если говорить о кассовом успехе, то тут, конечно, увы. Три дня спустя после того, как Сфинкс поселился у меня, я сидел вот в этом самом кресле и перечитывал пьесу. Кот расположился на подлокотнике и через мое плечо посматривал на страницы. А я все читал и читал, с восхищением, твердо зная: это лучшее, что мне удалось в жизни...

И вдруг чей-то голос промурлыкал мне в самое ухо:

— Очень, очень умно, малыш, нет — и вправду очень умно! Теперь осталось разве что немножко переделать отдельные эпизоды. Сменить желчный тон на нечто благородно-сентиментальное, прикончить в финале этого замминистра иностранных дел (неужели ты всерьез рассчитываешь сделать его положительным персонажем?) вместо джентльмена из Йоркшира... А йоркширец пусть останется жить: это произведет самое благотворное впечатление. Да, вот еще что необходимо: пусть та стерва духовно переродится под влиянием большой и чистой любви к главному герою. Лучше всего бы ей еще раз мелькнуть на сцене ближе к концу последнего акта, в глубоком трауре и с охапкой ценных подарков для добродетельных бедняков. Вот так — полный порядок!

Я в ярости оглянулся, чтобы посмотреть, кто это набрался наглости давать советы, на которые далеко не у каждого театрального менеджера хватит бесстыдства. Но в комнате никого не было. Кроме меня и кота. Значит, я говорил сам с собой? Но почему же тогда голос звучал так странно?

— «Переродится под влиянием большой и чистой любви»! — произнес я с издевкой (а как еще можно возразить на свой собственный непрошеный совет?!). — Чего это ради? Наоборот: это его любовь к ней все «перерождает» в нем, разрушает его жизнь...

— Твою пьесу это разрушит, а не его жизнь! — насмешливо возразил голос. — Ты что, в первый раз имеешь дело с Его Величеством Британским Зрителем? Это же надо было додуматься — огорошивать Его Величество роковыми любовницами, вместо того чтобы вывести на сцену простую и честную английскую девушку для трепетного поклонения!

— Но разве это правдоподобно, — из последних сил упорствовал я, — «перерождать» закоренелую хищницу, тридцать лет упорствующую во грехе?

— Еще как! — теперь в голосе звучал уже откровенный сарказм. — Пусть услышит Глас Божий, ну или еще что — не мне тебя учить!

— Прекрати! Я, как творец своей пьесы...

— ...Провалишься вместе с ней глубже погреба. Малыш, опомнись: все равно о тебе и твоих пьесах забудут через очень даже обозримое число лет! Так что не упирайся рогом, дай публике то, чего она хочет именно сейчас, а она даст тебе то, чего именно сейчас хочешь ты. Это жизнь. Поверь: вот такая она и есть.

Друг мой, ты уже понял: в следующие дни Сфинкс сидел рядом со мной, а я переделывал пьесу. Через не могу. А места, которые мне нравились больше всего, — переделывал особо тщательно, пока они не становились невыразимо фальшивыми. Определить это мне помогало мурлыканье Сфинкса. Короче говоря, вскоре каждая из моих марионеток начала вести себя в абсолютном соответствии с тем, чего от нее ожидают. И теперь знатоки утверждают — эта комедия выдержит не меньше пятисот представлений.

А знаешь, что хуже всего? Мне не стыдно! И я готов продолжать в прежнем духе!

— Так что же, черт возьми, такое эта твоя тварь? — спросил я. — Неужели злой демон?

Эти слова я произнес со смехом. Кто знает, удалось бы мне засмеяться минутой ранее — но сейчас кота не было рядом: он вальяжно проследовал в соседнюю комнату и оттуда удалился через открытое окно в сад. Теперь, освободившись из-под прицела зеленых глаз Сфинкса, я ощутил, как ко мне понемногу возвращается здравый смысл.

— Попробуй прожить с ним хотя бы шесть месяцев, — бесстрастно ответил Дик. — И каждый день смотри ему в глаза. Тогда, может быть, и сумеешь понять, что это такое... Я, правда, не сумел. И не только я один! Ты знаком с Конаном Уичерли, ну, знаешь, этим знаменитым проповедником?

— Разве что имя его приходилось слышать: я, ты знаешь, как-то не интересуюсь делами современной церкви. А в чем дело?

— Он начинал викарием в Ист-Энде — и девять лет подвижнически трудился там, в бедности и неизвестности. Представь, иногда такое случается, даже в наши дни. Теперь же Уичерли живет на респектабельнейшей улице в южной части Кенсингтона, и сам он тоже респектабельнейший, моднейший проповедник неохристианского направления. В свой жилет ист-эндских времен теперь просто не влезет. А на проповедь выезжает не иначе как в личном экипаже, запряженном парой дорогих рысаков. Так вот, он был у меня недавно, передавал просьбу герцогини NN: она хочет организовать дополнительную постановку моей пьесы в пользу Фонда бедных прихожан.


Ист-Энде - восточная часть Лондона, где во времена Джерома К. Джерома были расположены беднейшие районы.


Недавно, зайдя к одному художнику, я вдруг различил в темном углу его студии знакомый блеск изумрудных глаз.

— А Сфинкс отсоветовал тебе принять это предложение? — спросил я не без иронии.

— Как раз нет: насколько я понимаю, это вполне укладывается в его планы. Но я не о том. Едва лишь Уичерли переступил порог, как кот подошел к нему и с дружелюбным мурлыканьем потерся об его ноги. А Уичерли погладил Сфинкса по черной спине и сказал с такой особенной улыбкой: «Ясно... Значит, теперь он у вас?» Больше мы об этом и слова друг другу не сказали: зачем?

• • •

...Как-то так получилось, что больше я Дика не навещал. Правда, слышу о нем теперь постоянно: он ведь считается ведущим драматургом современности, живым классиком. А вот про Сфинкса я совсем забыл. Но недавно, зайдя к одному художнику, который внезапно и очень быстро поднялся из безвестности на самую вершину живописного Олимпа, я вдруг различил в темном углу его студии знакомый блеск изумрудных глаз.

— А, понятно! — воскликнул я. — Стало быть, вы приютили того же кота, что и Дик Данкерман...

Художник поднял взгляд от мольберта и коротко посмотрел на меня.

— Да, приютил! — отрывисто произнес он. — Одними идеалами не проживешь.

И тут же сменил тему разговора.

С тех пор мне время от времени приходится встречать Сфинкса у моих друзей. Они называют его по-разному, однако я уверен: это тот же самый кот. Мерцание его глаз ни с чем не перепутаешь. Каждому из своих новых хозяев он неизменно приносит удачу, но... это уже не прежние люди.

Иногда мне приходится задуматься над вопросом: а как поступлю я сам, если Сфинкс вдруг поскребется в мою дверь?

© Г. Панченко, перевод, 2008

Комментарии к статье
Для написания комментария к статье необходимо зарегистрироваться и авторизоваться на форуме, после чего - перейти на сайт
Lawliet (L)
№ 1
06.06.2010, 16:36
Отличный рассказ! И спасибо МФ, за то что познакомили меня с таким замечательным автором! Только в оригинале кота звали все-таки Пирамида, а не Сфинкс.

Последний раз редактировалось Lawliet (L); 06.06.2010 в 16:39.
Анзор
№ 2
24.05.2011, 10:44
Рассказ очень интересен, а кот наверняка какой - нибудь домовой в английской вариации!
Spy Fox
№ 3
24.05.2011, 13:00
Не знаю. Меня как-то не впечатлило. Может этот автор и написал феерически остроумную "Трое в лодки, не считая собаки" (хотя, и на её счёт у меня сомнение), но данный рассказ я нахожу довольно таки скучным.
Robin Pack
№ 4
24.05.2011, 14:52
ДжКДж пытается сыграть на теме "искушения дьяволом - продай душу за успех". Расхожая и благодатная тема.

Проблема в том, что его герои ничего интересного не продают. "Принципы" - это не душа, потому что принципы могут быть ложными, искусственными, связанными с самолюбием, а упорствующий в них - глупым упрямцем, желчным фанатиком.
Данкерман писал отвратительные пьесы. Художник писал никому не нужные картины. Пастор жил в бедности. Кому они приносили этим пользу? Кому было лучше, что Данкерман живописал мрачные истории злобных стерв? Ему, прозябавшему в нищете предмету насмешек, и потерявшему из-за этого невесту? Зрителям, которые не видят приятных им историй? Владельцам театров и актёрам, терявшим деньги и уважение публики?
А рассуждения рассказчика об искусственности девушек! Вот кто так будет каждую красавицу проверять, не обманывает ли она своей красотой, дергать за волосы - не парик ли? Я бы посоветовал ему не придираться к женщинам, как старая карга, и хотя бы оставить невесте право на косметику. Ведь не перестав шарахаться от "лживых" женщин, герой рискует помереть девственником холостяком.
Одним словом, Сфинкс сугубо положителен. Он говорит героям: не будь упёртым придурком и ханжой, не считай, что твои "принципы", твой вкус, твой моральный облик лучше, чем у других. Умей делать то, что понравится более чем одному человеку.
Я бы хотел поселить такого сфинкса в наш раздел "Творчество", в подарок некоторым плодовитым, но корявым поэтам/писателям и творцам миров. А ещё одного подарить Никите Мигалкову, чтобы снимал не только для себя и своих детей.
РАССЫЛКА
Новости МФ
Подписаться
Статьи МФ
Подписаться
Новый номер
В ПРОДАЖЕ С
24 ноября 2015
ноябрь октябрь
МФ Опрос
[последний опрос] Что вы делаете на этом старом сайте?
наши издания

Mobi.ru - экспертный сайт о цифровой технике
www.Mobi.ru

Сайт журнала «Мир фантастики» — крупнейшего периодического издания в России, посвященного фэнтези и фантастике во всех проявлениях.

© 1997-2013 ООО «Игромедиа».
Воспроизведение материалов с данного сайта возможно с разрешения редакции Сайт оптимизирован под разрешение 1024х768.
Поиск Войти Зарегистрироваться