Google+
HELLBOY Хоббит МИРЫ. WARCRAFT Вселенная Горца
Версия для печатиРассказы: Золотько, Александр. «Евангелие от негодяя»
Кратко о статье: Комната была тесновата для тринадцати человек. Стол, стоявший посредине, оставлял место только для лавок у самой стены, и каждый, кто хотел выйти из-за стола, должен был поднимать и распихивать остальных. Ничего лучшего перед самым праздником найти не удалось, благо хоть старый знакомый не отказал в аренде. И взял, в общем, немного. Иуде это показалось очень символичным. При рождении Его родители не смогли найти приличного помещения, пришлось родиться Ему в хлеву. И в этот день... В этот день.

Евангелие от негодяя

Иллюстрации Веры Лобовской

...этот день. Рожденные в грехе, вы все (зачеркнуто) мы все обречены влачить животное существование. Вы (зачеркнуто) мы только молитвами и трудами в поте лица своего можете (зачеркнуто) можем хоть как-то искупить вину прародителей.

Каждый обязан работать (зачеркнуто) трудиться, трудиться, трудиться — (пометка на полях: Выделить голосом, но без надрыва) чтобы хоть как-то искупить вину (зачеркнуто, пометка на полях: нужно перечитывать тексты, которые пишешь, особенно, если делаешь это для умного человека) достойно готовиться к приходу Мошиаха.

(Ниже, под текстом, другим почерком).

Халтура . Трудно было взять прошлогоднее выступление и переработать с учетом произошедшего с тех пор (неурожай, увеличение налогов и пр.)?

Переписать с поправками, подготовить перевод для ПП и направить в резиденцию.

Подготовить ему же просьбу о выделении войск для проведения праздничного парада. Обязательно тяжелую пехоту, кавалерию и туземные войска. Расходы на содержание войск, как обычно, берем на себя. Народ должен видеть земное воплощение силы. Это дисциплинирует и организует. И разобраться, в конце концов, с этим, из Назарета.

(Страница обрывается, край обгорел).

Комната была тесновата для тринадцати человек. Стол, стоявший посредине, оставлял место только для лавок у самой стены, и каждый, кто хотел выйти из-за стола, должен был поднимать и распихивать остальных.

Ничего лучшего перед самым праздником найти не удалось, благо хоть старый знакомый не отказал в аренде. И взял, в общем, немного.

Иуде это показалось очень символичным. При рождении Его родители не смогли найти приличного помещения, пришлось родиться Ему в хлеву. И в этот день... В этот день.

Иуде стало зябко, тошнота подступила к горлу.

Что-то прокричал Матфей — Иуда не разобрал. Все подняли чаши, Он встал со своего места и раскланялся.

Иуда выпил вино. Со вчерашнего дня его мучила жажда и не отпускали сомнения. Не нужно было сегодня приходить вместе со всеми. Вызвать храмовую стражу, привести сюда слуг первосвященника и сдать Его.

Его. Сдать.

Иуда снова налил в свою чашу и торопливо выпил.

Можно было поступить так. И нужно было так поступить. Так было бы правильно и безопасно... Хотя что значит безопасность для Иуды? Чушь. Он должен был поговорить с Иисусом, прежде чем...

Слово взял Петр. Говорит медленно, собирает слова в тяжелые фразы, будто строит стену из камня. Лысина блестит от пота, пот на лице, пламя в масляных светильниках дрожит, тени скользят по лицу, комкают черты, цепляются за морщины и складки кожи.

Словно гримасничает Симон. Словно не славословит сейчас Камень, а рассказывает одну из своих обычных похабных историй.

Снова все дружно подняли чаши.

Поднял и Иуда.

— Скажи, Иуда! — крикнул неожиданно Фома. — Порази нас красотой речи!

Все захохотали. Это была дежурная шутка — скажи, Иуда. Спой, Иуда.

Иуду эта шутка преследовала с детства, когда все поняли, что косноязычен мальчишка из Кариота.

Иуда говорит, как пишет, сказал как-то Он. Без гласных.

И все засмеялись. Вот как сейчас.

— Скажи, Иуда! — повторил Фома, когда смех прекратился.

Иуда встал, держа чашу в дрожащей руке.

Иуда встал, держа чашу в дрожащей руке. Все затихли, ожидая очередной потехи. Калека будет танцевать. Заика будет держать речь. Будет пытаться произнести хоть что-то внятное... пытаться.

— Я... — сказал Иуда.

— На третьем слове, — выкрикнул Иоанн. — Ставлю монету.

— Он собьется на четвертом, — возразил кто-то из братьев, Иуда не разобрал — кто именно.

Иуда сейчас смотрел только в свою чашу, на колеблющуюся поверхность вина.

— Я... хочу... выпить... — слова даются тяжело, они комом застревают в горле, вязнут в зубах, как вяленая щучья икра. — Выпить...

— Четыре, — крикнул старший из Зеведеев, — я выиграл. Давай монету!

— За то... — выдавил Иуда. — Чтобы... каждый... из нас...

— Прорвало, — засмеялся Марк. — Теперь он сам будет свои истории рассказывать. Не на пергаменте писать или папирусе, а сам, на площади... Что же теперь ты рассказывать будешь, Иисус?

Не сбиться, приказал себе Иуда. Они могут говорить что угодно. И как угодно. Он должен закончить фразу. Если сможет закончить — сможет и все остальное. Как бы ему ни мешали.

— Пусть говорит, не мешайте, — сказал Он и улыбнулся.

— Чтобы каждый из нас с честью встретил свою судьбу, — выдохнул Иуда.

Еще никогда не давались ему слова так легко, как эта фраза. Как этот приговор.

Никто не выпил.

— Судьба, говоришь... — переспросил Петр. — Это у греков — судьба. Это у римлян — судьба. А мы... Мы богом избраны. Всеведущим и всезнающим. Какая судьба? Дерьмо собачье, а не судьба...

Все оглянулись на Иисуса. Тот обвел всех взглядом, внимательно посмотрел на Иуду. Поднял чашу над головой...

— Да не минует меня чаша сия! — провозгласил Иисус.

И выпил вино до дна.

— Да не минует! — сказали остальные и выпили.

И ни один из них не повторил слова Его полностью. Так, словно говорили они не каждый о себе, а только о Нем.

Выпил и Иуда.

Сел на свое место, возле Матфея, поближе к выходу.

Потом слово взял Фома. Что-то говорит, не слышно. Никто и не слушает. Жарко, пахнет горелым маслом от светильников и кислым вином.

Нечем дышать.

Иуда встал, протиснулся мимо Матфея и вышел во двор. Глубоко вздохнул и закашлялся, захлебнувшись прохладным воздухом.

— Осторожнее, — сказал кто-то сзади, от двери.

Иуда оглянулся — и слабость растеклась по его телу. Иисус тоже вышел из дома. Нельзя было разглядеть в темноте выражение лица Его, только темный силуэт на фоне белой глиняной стены.

— Не простудись, — сказал Иисус и положил руку Иуде на плечо. — Как ты тогда сможешь выступать перед народом, жечь, так сказать, сердца? Накинул бы что-нибудь...

— Жарко... — еле слышно ответил Иуда.

— А если тебя вспотевшего продует ветром? Начнется горячка. Придется налагать на тебя руки, совершать чудо... для своих. Нехорошо это — чудо для своих. Да и, боюсь, без свидетелей чудо может и не произойти. Отвык я как-то работать без зрителей... — Иисус тяжело вздохнул. — Вот, казалось бы, три года я хожу... Три года. Привыкнуть пора. А все трясутся руки перед каждым выступлением. Боюсь я, что ли? Когда торговцев из храма пинками гнал — сердце чуть из груди не выпрыгнуло. Поначалу. Потом, правда, все пошло само собой... Я ведь тогда почти поверил в то, что ты для меня написал. Ты здорово сочиняешь.

— Спасибо, — хотел ответить Иуда, но лишь бесшумно пошевелил губами.

Хорошо, что не видит Он в темноте, как трясутся руки Иуды, как пот струится по бледному лицу его.

— Мне особенно нравится твоя история про талант, — Иисус присел на корточки, возле стены. — Ты как про себя написал. Я преумножаю, Петр — преумножает, Матфей, Иоанн, Марк... А ты — зарыл. Хотя...

Пауза чуть не задушила Иуду, он затаил дыхание и ждал... ждал... ждал... Потом, когда в горле уже начало тлеть удушье, Иуда вздохнул.

— Что? — спросил Иуда.

Иисус стремительно выпрямился, схватил его за одежду, встряхнул и притянул к себе:

— Или ты прячешься за меня? Мысли свои вкладываешь в мои уста, идеи свои? Меня же убить могут в любую минуту. Меня, не тебя... За твои слова... Не тебя ведь — меня пытались поймать на слове и объявить государственным преступником. Нет, я выкрутился... выкрутился... Кесарю — кесарево! А если бы не смог тогда? Что? На крест? Рановато мне на крест... Молод я еще...

— Не минует Тебя чаша сия, — сказал Иуда, прохрипел пересохшим голосом...

— Еще раз повтори! — потребовал Иисус.

— А что... повторять... будет так, как... как Ты сам выбрал для себя... — заикание куда-то ушло, и слова сами шли из него, будто кто-то говорил вместо Иуды, управлял его телом, и это успокаивало, уменьшало ответственность. — Ты ведь назвал себя Мессией, сыном Божим. И пришел ты для того, чтобы жизнью своей искупить первородный грех. Дать людям хотя бы шанс. Призрачный, почти невероятный, ибо слабы человеки и лишь немногие из них смогут жить праведно. Но ведь сейчас никто из них вообще не имеет такого шанса. Ты же слышал сегодня на площади — трудиться, трудиться, трудиться... из грязи пришедшие — грязью останетесь...

Иуда почувствовал, что задыхается, — рука Иисуса сжала горло.

— Ты мне не проповедь читай, а объясни — о чем ты только что говорил. О какой чаше?

— Я... я тебя сдал... — тихо сказал Иуда. — Я был у первосвященников и рассказал, где тебя найти и как. И обещал, что передам тебя тихо, без народных волнений и потасовки... Задушишь...

Иисус ударил Иуду о стену дома. Еще раз. Потом отпустил горло.

— За что? — спросил Иисус. — За что? Я же... Неужели из-за того, что я... не ты, а я разговаривал с народом? Не тебе, а мне мыли ноги эти женщины? Ты бы хотел, чтобы тебя сегодня утром облила маслом та взбалмошная баба? Ты завидовал?

Взрыв хохота донесся из дома — апостолы веселились. Они, казалось, не заметили, что нет среди них ни Иисуса, ни Иуды.

— Я не завидовал тебе, — прошептал Иуда. Саднило раздавленное горло. — Правда, совсем не завидовал. Разве что... Может быть... Ты ведь объявил, что готов пожертвовать ради людей своей жизнью, что для мучений пришел в этот мир. А я бы не смог... Даже если бы хотел — не смог. Кто прислушается к заике? У кого хватит терпения поверить косноязычному уроду? А вот красивому, стройному мужчине... с голосом, проникающим в самую душу... Поверят и пойдут за ним. Был, конечно, шанс... Я слишком поздно встретил Тебя. Слишком поздно... Помнишь Моисея и брата его? Но ты бы согласился быть вторым возле меня? Согласился бы?!

Иисус не ответил. Кажется, пожал плечами. Иуда протянул руку, чтобы коснуться плеча Его, но не решился. Рука бессильно упала.

— То-то же. Да и глупо выглядел бы мессия с переводчиком, если честно. А так... Ты сам сказал... сам выбрал свою судьбу...

— Нет никакой судьбы! — взорвался Иисус, замахнулся, но ударил не в лицо Иуды, а в стену. — Нет!

— Правильно, нет. Нет судьбы, помимо наших желаний и наших мыслей. Нет и не было. Но, назвав себя убийцей, человек обрекает себя... хотя и сказал это в шутку или с другим умыслом. Он стал убийцей перед людьми. О нем думают, как об убийце, относятся, как к убийце, — и однажды он убьет. Не потому, что хочет, а потому что так должно. Что этого от него ждут. А если не убьет — то люди отвернутся от него, решат, что лгал он им... и убьют его.

— Я не убийца!

— Да, ты не убийца. Но Ты сын Бога?

Иисус застонал, хотел ответить, но Иуда не дал:

— Ты — Сын Божий. Ты. Сын. Божий. Ибо так думают люди. Ибо этого они от тебя ждут. Ради этого они шли к тебе, это помогало им исцеляться твоим прикосновением. Не Ты, но вера в Тебя... Три года люди верили в тебя... кормили... отдавали все, что у них было: еду, кров, дочерей своих. Помнишь? Или ты считаешь, что они отдавали тебе лишнее и ненужное? Что они отдавали это сыну плотника, а не Сыну Божьему?

— И тебе неплохо с этого перепадало! — выкрикнул Иисус, и голос его потонул в холодном тумане. — Сладко жрал, пил... Не помню, чтобы кто-то из вас отказался от бабы и выпивки! Ты что, не разделял с нами трапезу?

Иуда что-то прошептал.

— Что ты сказал? — переспросил Иисус.

— Есть время собирать камни и время разбрасывать... — удар сбил Иуду с ног.

— ...камни, — закончил Иуда, даже не пытаясь ни встать, ни защититься. — Пришло это время...

Иисус ударил ногой в темноту и вскрикнул от боли: сандалии не лучшая обувь для таких дел.

— Тебя же остальные уничтожат, — сказал Иисус. — Мне стоит их только предупредить, и они тебя в клочья порвут. Изрубят. Петр с мечом не расстается. Понимаешь?

— Это не изменит ничего, — ответил Иуда. — Не они важны, а ты. Все сейчас зависит только от тебя. Судьба каждого из живущих и тех, кто еще не родился. Каждого. Ты не смог жить, но ты можешь... ты должен умереть, как Сын Божий, как сам предрек и как ты обещал людям. Ты можешь бежать... прямо сейчас... Наверное, тебе даже позволят отбежать на соседнюю улицу... а потом сунут в мешок и отнесут во двор к первосвященнику. Потом тебя убьют, вначале покажут, вопящего и плачущего, народу, а потом убьют. Забьют камнями... не Сына Божьего, а визжащего от ужаса, исходящего мочой и соплями обманщика и преступника. Ты все равно умрешь... тебе только нужно выбрать — кто умрет, Спаситель или ничтожество. Я прошу тебя... молю...

Иисус отдернул ногу, к которой прикоснулся Иуда. Отошел, словно боялся испачкаться.

Иуда встал с земли, не отряхиваясь.

— Ты можешь меня снять с крючка? — спросил чужим голосом Иисус. — Ради старой дружбы...

Иуда промолчал.

— Ты умный, — сказал Иисус. — Ты все всегда рассчитывал и всегда был прав. Сейчас ты все так организовал, что у меня нет ни малейшей возможности улизнуть... Ведь так?

— Так.

— Похоже, не зря ты придумал для меня последнюю историю про виноградарей. Таки убьют они сына хозяйского.

— У... убьют... — дыхание Иуды пресеклось, и он с ужасом подумал, что сейчас снова лишится дара речи, снова превратится в заику. — Каждый...

Ничего не произошло. Язык продолжал слушаться его.

— Каждый из нас не сможет избежать того, что начертано им самим в сердцах людей. Не сможет... Не сможет. Не от него это зависит. Почему все в притче о зарытом таланте думают только о поступках рабов, а не о поступке хозяина? Он отдал деньги, словно бросил зерна на непаханое поле, не думая о том, что с ними случится. Не проедят ли и не пропьют этих денег. Знаешь, зачем он это сделал? О ком эта притча на самом деле?

Иисус не успел ответить — распахнулась дверь, и Петр появился на пороге, обнял обоих за плечи и потащил в дом.

Они не сопротивлялись.

— Стоят, мерзнут! — провозгласил Петр. — А мы тут хотели выпить за то, чтобы все у нас было и ничего нам за это...

— ...не было! — выкрикнули остальные.

И выпили.

Выпил и Иисус. Он не прошел на свое место и не сел за стол. Стоял за спиной сидящего Иуды. Пустую чашу он не поставил на стол, а крутил в руках, разглядывая сотрапезников. И не видел выражения Его глаз Иуда, и не слышал голоса Его...

Показалось даже, что не произнесет больше до самого рассвета Он ни слова.

Но Иисус протянул чашу и в нее налили вина. А Иуда ощутил щекой жар от руки Его.

— Мы тут пьем, — не повышая голоса, сказал Иисус.

— Пьем! — крикнули дружно одиннадцать апостолов.

— Мы пьем, а ведь один из вас предаст меня. Как собакам кость бросит.

— Шутки у тебя, — сказал Варфоломей. — На ночь глядя...

Да что ты, загалдели остальные, в самом-то деле, такое на своих наговариваешь... честное слово... мы же с тобой... сам знаешь... и по воде, аки посуху... и торговцев громили... как один... вместе... до самой смерти...

— Такое скажешь! — Петр бросил на стол свой меч, разбивая вдребезги чашки и блюда глиняные. — Может, это я?

— Или я? — вопросил Филипп.

— Или я? — выкрикнули в один голос Иаков и Иоанн...

— Брось ты, Иисус, в самом деле, такие мысли до добра не доводят, — буркнул Андрей, — или ты нас не уважаешь?

Иисус поставил чашу на стол, отломил кусок лепешки, протянул перед собой:

— Вот, я отдаю кусок хлеба тому, кто предаст меня...

Он на меня смотрит, подумал с ужасом Иуда. На меня. И ждет — смогу ли я вот так, сейчас, обречь себя на смерть, подставить грудь под зазубренное лезвие меча Петрова.

Каждый из нас, подумал Иуда, должен сделать то, на что обрек себя. На деле подтвердить слова свои... Или превратиться в тварь дрожащую...

Иуда поднял руку и принял хлеб из горячих пальцев Иисуса. Уронил на стол.

Вот сейчас. Сейчас.

— Это уже переходит все границы, — Петр грохнул кулаком по столу, кувшин перевернулся и покатился, пятная поверхность кроваво-красным. — Хочешь кому-нибудь предъявить — давай, прямо. Мы его тут же и выправим... А не эти корочки нам показывай. Правильно, Иуда, нечего здесь в угадалки играть!

— Да он просто проверяет нас, — вдруг засмеялся Филипп, молчавший все это время.

И все облегченно засмеялись вместе с ним.

— Хорошо, — сказал Иисус. — Пусть будет по-вашему.

Он поднял чашу, взвесил ее на руке, словно решая — разбить ее об стену, или осушить одним глотком. А потом вдруг сорвался на крик:

— Пейте. Пейте и ешьте! Вы думаете, вино пьете и хлебом закусываете? Вы так думаете? Так?! Вы мою кровь пьете и плоть мою едите. Вы меня пожираете, еще живого! Стервятники! Душно мне с вами... душно...

Иисус выпил вино, осторожно поставил чашу на стол и вдруг наклонился к Иуде, больно сжав ему плечо.

— Где я должен быть? — спросил тихо Иисус, и Иуда так же тихо ответил:

— В Гефсиманском саду.

— Я пойду прогуляюсь, — провозгласил Иисус. — И ты здесь не сиди, Заика. Делай, что должен. И да не минует тебя чаша сия...

До двери Иисус дойти не успел: Петр вскочил и, пряча под плащ — когда успел надеть? — свой меч, догнал Его. Хлопнул по плечу:

— Проводим мы тебя, Учитель. Нечего тебе одному по городу шляться, мало ли что!

— Я... — беспомощно оглянулся Иисус.

Апостолы встали.

— Все пойдем, — заявил Андрей.

Он всегда старался первым отзываться.

— Сидеть! — приказал Петр. — Со мной пойдут Иаков и Иоанн. Мы ненадолго. Так, Учитель?

— Так, — ответил Иисус. — Всего-то — навсегда.

— Настроение у тебя сегодня... — неодобрительно покачал головой Петр. — Веселее нужно быть — праздник скоро. Девчонки в городе — слышал? Соберемся, выпьем, повеселимся...

— Ты со мной — до конца? — спросил Иисус.

Тихо спросил, еле слышно, так, что только Симон разобрал слова Его.

— До конца, — ответил Петр.

Слишком быстро ответил, не задумываясь.

— Человек... — протянул Иисус. — Всего лишь — человек. Сейчас ты думаешь, что готов ко всему, что может случиться этой ночью. А навалится вдруг... навалится... И отречешься. Найдешь причину, чтобы не умереть вместе со мной.

— Обижаешь.

— Нет, не обижаю. Знаю. Я бы и сам, если бы... если бы не чаша моя. Ты бы что выбрал — камни или крест?

Петр хмыкнул неопределенно.

— Что, выбрать не можешь?

— А у меня кто-то будет спрашивать? Присудят — и все. Хотя... Наши — камнями. А если римляне... Не собираюсь я пока умирать, — Петр приосанился, словно собирался пошутить. — Разве что в Риме, в столице империи.

— Тогда на кресте. Как я, — еле заметно улыбнулся Иисус.

— Ну что ты! — отмахнулся Петр. — Кто ты и кто я! Думаю, со мной все будет наоборот. У меня все в жизни вверх ногами.

Петру надоел странный разговор, он шагнул вперед, к двери и попытался отодвинуть Иисуса со своего пути.

— Осторожнее, — прошептал Иисус в самое ухо Петру. — Иуда говорил, что сами мы судьбу свою, жизнь и смерть наговариваем. Может, теперь тебя ни кипяток, ни яд не возьмут, а только то, что ты сам выбрал.

Иаков и Иоанн, набросив плащи, подошли к двери.

— Пошли, что ли, — сказал Иаков.

— Пошли, — сказал Иисус, оглянулся на оставшихся за столом, словно хотел что-то сказать... или услышать что-то хотел.

Молча вышел. За ним вышли трое.

А потом вышел Иуда. Потоптался неловко на месте, потом шагнул в сторону и исчез. Только его тяжелое дыхание можно было услышать в темноте.

Если прислушаться. И еще, возможно, бешеный стук сердца.

— Напрасно мы не взяли фонаря, — Иоанн споткнулся в темноте о камень. — Темень, как при конце света.

— Или до его начала, — возразил Иаков.

Братья часто спорили, как братьям и положено. Вот и сейчас Иоанн не смолчал:

— Перед созданием Света надежда была, предвкушение. А после конца — темная безысходность и печаль. И скрежет зубовный.

— Ага, вода горькая, звезды падают, — Иаков тихо засмеялся. — Ни ты, ни я этого не увидим. Так что — можем не спорить.

— А зачем видеть? Подумай, и все сам поймешь! — Иоанн даже остановился посреди улицы. — Я каждую ночь вижу. Зверей вижу, ангелов, всадников... смерть, смерть, смерть...

— Не орите, сыны Громовы, — прошипел Петр и толкнул братьев в спины. — А если остановит кто да спросит — куда идешь? Назад возвращаться прикажешь, в дом?

Иисус молча ждал чуть в стороне. Он не оглядывался и не прислушивался, но все равно разглядел, как тень какая-то скользнула вдоль стены, замерла и исчезла среди деревьев.

Соврал Иуда, не было никого в засаде возле дома. Только сейчас сам Заика побежал во двор первосвященника.

— Куда пойдем? — спросил Петр.

На Голгофу, чуть не сказал Иисус неожиданно для себя. Но удержался — промолчал.

— Куда идем? — повторил свой вопрос Петр.

— В сад Гефсиманский.

— Это ж куда переться, — сказал Петр, но осекся и спорить не стал.

Им повезло — по дороге они никого не встретили.

Им повезло — по дороге они никого не встретили. Пару раз протопал вдалеке патруль с факелами, а так — больше никого.

— И что теперь? — спросил Петр, когда пришли они в сад. — Тут мерзнуть будем, или дальше пойдем?

— Тут, — ответил Иисус. — Вы тут подождите, а я в сторонке...

— Ты бы не отходил... — Петр прокашлялся. — Лучше бы ты с нами...

— За руку меня подержишь? — осведомился Иисус, и Петр замолчал.

Он и так сегодня был необычно разговорчив и даже почти перечил Иисусу. Это неправильно, подумал Петр. Сегодня так нельзя.

— Ты слева посмотри, а Иоанн — справа, — тихо приказал Петр, когда Иисус скрылся за деревьями. — Я присмотрю за дорогой. Когда он пойдет назад, вы — сюда и вроде как спите. Понятно?

А что тут понимать? Понятно.

Петр поправил под плащом меч, посмотрел на город. Сел на землю. Ночь какая-то бесконечная выдалась. Все тянется и тянется. И что до утра произойдет...

Холодно. Петр потер зябко руки, попытался поплотнее укутаться в плащ, но вдруг понял, что колотит его внутренний холод, от сердца. Страх? Тоскливый ночной страх, какой обычно набрасывается на одиночку, утонувшего в ночи. Страх и одиночество. Страх от одиночества... или одиночество от страха.

Исчезло время. Исчез мир вокруг — только темнота, пропитанная одиночеством. Прошла тысяча лет. Еще одна тысяча. И еще... Петру захотелось отчего-то закричать, ударить... Кого? Темноту? Себя? За что?

Ветер прилетел от города, принес запахи и далекий смех. Или плач.

Петр обернулся на шум, сжимая рукоять меча.

Прибежали братья, рухнули на землю рядом с Петром.

— Идет! — шепнул Иаков. — Постоял там, на склоне, вроде как сам с собой разговаривал. Жалобно так...

— Мы уж думали, что он сейчас с места сорвется и побежит, куда глаза глядят, — добавил Иоанн. — Хватать его или просто за ним следом бежать?

Петр не ответил. Не смог ничего придумать.

— Спите? — спросил Иисус.

— Ага, — зевнул Петр, — глаза отяжелели — сил нет никаких. И прохладно, вроде, и все равно...

— Ничего. Недолго ждать осталось. Вон уже...

— Что? — всполошился Петр и поднялся на ноги, отбрасывая полу плаща в сторону. Ветер попытался спеленать Петра плащом, но Петр был настойчив.

— Пришел тот, кто предал меня, — сказал Иисус.

Факела вокруг вспыхнули разом: огонь слуги первосвященника принесли в горшках и только тут зажгли факела, пропитанные маслом. Ветер решил было сбить огни и унести их вверх, к звездам, но держались языки пламени крепко — не оторвать. Сил хватало и на то, чтобы отбиваться от ветра и освещать пространство между деревьями. И ветер наконец смирился.

— Который из них? — спросил старший из слуг, обернувшись к Иуде, который стоял у него за левым плечом.

— Я укажу, — ответил Иуда.

Только бы Петр сейчас не сделал глупость, думал Иуда. Только бы не сделал... Не меня... Не для меня нужен сегодня его меч.

Иуда подошел к Иисусу, обнял. Иисус не отстранился, когда Иуда прижался щекой к Его щеке.

— Теперь все только от тебя зависит, — прошептал Иуда. — Ты больше не принадлежишь себе... ты Сын Божий. Помни об этом.

— А я понял, — так же тихо, как и Иуда, сказал Иисус. — Понял, о чем притча о таланте. Хозяин не просто деньги раздал рабам, а дал каждому из них проявить себя, сделать выбор. Пропить, зарыть, умножить... Он жертвовал деньгами, чтобы позволить людям проявить себя — к добру ли, худу. И то, что вернулось ему, умножившись, не от него зависело, а от тех, кто... Я правильно понял?

— Ты так сказал, — ответил Иуда. — Это ты так сказал.

И поцеловал Его.

— Вы за кем пришли? — спросил Иисус громко, голосом, привыкшим перекрывать ропот толпы и крики фарисеев. — Кто вам нужен?

— Иисус Назарей, — сказал предводитель стражи.

— Это я.

— Вот... — протянул неуверенно предводитель.

Ему велено было взять Иисуса живым. Вслух было велено, так, что все слышали, а на самое ухо шепнули, чтобы не мешал он Малху, если тот вдруг попытается совершить что-нибудь странное.

А что было приказано Малху, знал только Малх, да тот, кто ему приказал. Да еще, может быть, Иуда, стоявший при том разговоре неподалеку.

— Пойдем, — сказал Малх и приблизился к Иисусу, пряча правую руку за спиной. — Мы отведем тебя на суд...

— Петр! — окликнул еле слышно Иуда. — Рука.

Петр не ответил. Петр шагнул вперед, меч взвился над головой, и шорох его затерялся в шелесте ветвей.

Истошно, по-звериному, закричал Малх, схватившись за окровавленную голову, а на землю упало отрубленное ухо верного слуги первосвященника и нож.

Стражники бросились вперед, блеснуло оружие в кровавом свете факелов, Петр отшвырнул меч и стоял, протянув безоружные руки вперед, и рядом с ним стояли братья, Иоанн и Иаков, повернув руки свои ладонями кверху.

Привести живым, вспомнил предводитель стражников. Живым. Не мешать Малху, но живым. Малху он не мешал. Не он помешал Малху.

Если бы все у бедняги получилось — там бы уже Каиафа решал. А так... Выходит, что этот лысый предотвратил убийство и нарушение приказа первосвященника. А это значит...

— Стоять! — приказал предводитель.

— Стойте! — вскричал Иисус, шагнув к стражникам и слугам навстречу. — Не будет больше крови! Я не преступник, не убийца. Я пойду с вами... А поднявший меч...

— Пусть идет, — сказал предводитель стражников. — О нем я приказа не получал.

И все ушли. Только Малх, скуля, ползал по земле, пытаясь в темноте найти что-то. То ли ухо свое, то ли нож.

Зачем?

• • •

А потом было странное и страшное утро. Странное хотя бы потому, что собрало вместе троих. А страшное... Для каждого из троих — по-своему.

В одной из комнат дворца собрались трое — прокуратор, первосвященник и царь.

— Ты, что ли, Царь Иудейский? — спросил Пилат, разглядывая связанного.

— Ты меня только что сделал царем, — еле заметно улыбнулся Иисус и чуть склонил голову.

Дожидаясь утра, он боялся, что не выдержит. Что не сможет... А теперь Пилат ему помог. Он назвал Иисуса царем — для него Иисус и стал Царем Иудейским. Для него и для себя. И для первосвященника. И для всех, отныне, он останется Царем Иудейским. До самой смерти.

А после смерти...

— У вас не хватило ума устроить несчастный случай при задержании? — с усмешкой осведомился прокуратор у первосвященника. — Казалось бы, чего проще — ткнуть в суете шилом. Если у вас нет специалистов, ко мне бы обратились... Как солдат резать в кабаках — много умельцев среди богоизбранного народа. Вы бы у меня взяли кого-нибудь из троих, предназначенных на крест. Того же Варавву. Большой, говорят, специалист в этом деле.

Каиафа ответил улыбкой такой кислой, что прокуратор почувствовал во рту оскомину.

— А то бы я сам не сообразил. Я вообще хотел послать одного-двух, заодно порешить Иуду вместе с этим... — Каиафа небрежно ткнул пальцем в сторону пленника. — Но ненормальный Искариот этой ночью вдруг перестал быть Заикой, ворвался во двор и давай орать: Иисуса брать идем, самого Иисуса! Не мог же я всем сказать, что не горю желанием видеть самозванца в суде. Послал одного... теперь безухого. Вы, кстати, плохо следите за порядком...

— Я? — обиделся Пилат.

— Ну, не вы, люди ваши. Ходит иудей с мечом по городу, и никто его не останавливает. И пожалуйста — моего человека искалечил, а сам...

— Мои люди делают, что нужно. Он, может, право имеет на ношение оружия. Служил. Ваши-то, как я понял, его тоже не задержали. На месте преступления и по горячим следам, — Пилат потер виски и сел в кресло. — У меня от вашего Иерусалима постоянная головная боль.

— Здесь для чужих климат неподходящий, — позволил себе иронию первосвященник.

— Здесь ни для кого климат не подходящий, — Пилат стукнул кулаком по ручке кресла. — И через тысячи лет и у ваших соплеменников, и у всех остальных из-за этого города голова будет болеть. Попомните мое слово! Может, сжечь тут все, сравнять с землей? Мне потом все спасибо скажут... Ваши же потомки и скажут. Хотите?

— Не хочу, — ответил первосвященник. — Я хочу, чтобы вы взяли на себя казнь этого...

Каиафа попытался подобрать нужное слово, но в голову лезло только «Царь Иудейский».

— Этого Царя... Иудейского, — выдавил из себя первосвященник, понимая, что пауза становится неприличной.

— Значит, мне на себя это взять? — переспросил Пилат. — Значит, добавить к преступлениям оккупационного режима еще и это убийство? Мало мне разговоров и нападений на солдат гарнизона. Мало мне, что в прошлом месяце два каравана ваши бандиты перехватили почти под самым Иерусалимом... Знаете, что они делают с захваченными легионерами? Рассказать?

— Я знаю, — коротко ответил Каиафа.

— Я знаю, что вы знаете. Иногда мне кажется, что вы знаете обо всем еще до того, как это произошло. Нет?

— Нет. Меня эти самые бандиты прирезали бы не хуже, чем какого-то задолбанного гарнизонной жизнью центуриона. Вот так зарежут, а я даже не пойму, от кого посланец — от разбойников или от вас... Нет?

— Обещаю, если резать будут мои — передадут привет. Это я вам гарантирую. А вот казнить Царя — не прокураторское это дело. Как на такое вольнодумство император посмотрит? Сегодня Царя, а завтра кого? — Пилат расправил складки плаща, старательно избегая взгляда первосвященника.

— И что вы тогда предлагаете? — Каиафа, мельком глянул на Иисуса, который стоял, прислонившись к стене и закрыв глаза, ожидая решения своей судьбы.

— А ничего, — решительно сказал прокуратор. — Вывести его в праздник на площадь, объявить народу, что, приняв во внимание душевную болезнь бедняги и его искреннее раскаянье, а также заслуги перед Храмом и лично вами, отпустить Царя Иудейского... и даже выделить ему небольшой пенсион. На пропитание. И чтобы несколько человек из толпы его как бы случайно подхватили на руки, увенчали венком из петрушки и поносили по улицам славного города Иерусалима, величая и прославляя... И все. И нету Мессии и Царя, а есть городской дурачок...

Иисус вздрогнул. Сердце сбилось с лихорадочного ритма, повисло над холодной бездной. Остаться в живых... Какой выход... Замечательный выход... Остаться живым и при этом... при этом ничего не сделать, не нарушить обещания обезумевшему Иуде.

Просто нужно прямо сейчас заверещать что-то дурацкое. Как давно, в детстве, кричал соседский сын, великовозрастный дурак, с вечно слюнявыми губами и кривляющейся физиономией...

Вот сейчас. Сейчас, пока Каиафа ничего не ответил, пока еще не принял решения. Ну в самом деле, ведь не глупость предлагает римлянин.

Жизнь!

«Да не минует меня чаша сия!» — вспомнил Иисус. И взгляд Иуды. И мольбу в его голосе. И правду в его словах...

Он же не врал людям, повторяя то, что писал ему Иуда. Не врал. Верил, искренне верил. Да, принести себя в жертву.

Как распрямлялись спины крестьян после его слов о свободе от первородного греха! Светлели лица. Они готовы были отдать последнее... Отдавали последнее... Да и не в этом сейчас дело.

Совсем не в этом.

Он — Сын Божий. Сын Человеческий. Сейчас. А кем он станет, если престарелый первосвященник сможет понять простую подлость слов прокуратора и согласится? Дурачком? Лжецом? Шутом и неудачником?

Живым шутом и неудачником. И как с этим жить? Помнить в каждое следующее мгновенье восхищенные глаза, веру, поклонение и...

И вместо этого даже не гнев и не злость. Серое пыльное разочарование.

Все поплыло в глазах.

Нет, подумал Иисус. Это соблазн. Соблазн... Все уже прошло. И если Каиафа сейчас согласится, то нужно просто броситься на него, вцепиться зубами в отвислое горло первосвященника, повалить и не упускать, пока не перестанет он хрипеть... И ведь Пилат не станет вмешиваться. Не станет... Подождет немного, а потом...

Потом Иисуса выведут на площадь и забьют камнями. За убийство. Каждый бросит в него камень и не останется безгрешного в толпе. И не поверит никто, что собственный народ убил Спасителя. Предать на смерть — может. Убить своими руками...

Иисус еле слышно застонал. Нет выхода. Нет выхода. Все в их руках. В холеных руках римлянина и иудея.

И в руках Бога, вспомнил Иисус. В Его руках.

Иисус увидел, как тяжелый взгляд Каиафы медленно скользит по стене. Сейчас, сейчас...

Каиафа, натолкнувшись на взгляд Иисуса, выскочил из кресла, взмахнул посохом, который держал в руке. Столько гордости и презрения было в этом взгляде, столько унизительной для Каиафы царственности...

«Ты посмотри в его глаза!» — выкрикнул Каиафа, указывая рукой в лицо Иисуса.

— Ты посмотри в его глаза! — выкрикнул Каиафа, указывая рукой в лицо Иисуса. — Дурачок? Сумасшедший? Это смерть! Смерть для меня, для всего, что я сделал за свою жизнь! Смерть!

— Чушь, — покачал головой Пилат, поморщился, и снова сжал пальцами виски. — Он сам по себе никто. Человечек, дерзнувший чего-то захотеть. Вы что, не слышали о его похождениях от своих агентов? О женщинах, о попойках и кутежах? Так себя ведут боги? Нет, наши, римские, именно так себя и ведут. А ваш, единый? Я попросил, чтобы мне перевели ваши книги о боге. И что? Кровь, насилие, жестокость... За выпивку, за малейшее прегрешение, за... да за что угодно. Нашего императора называют чудовищем... вы же, кстати, и называете, — но по сравнению с вашим богом он просто образец благочестия и гуманизма. Чудо, что в вашего бога хоть кто-то верит! Великое чудо! — Пилат воздел руки к небу, будто и вправду увидел чудо. — Ваша вера не имеет будущего! Никто не примет веру тех, кто заявляет о своей богоизбранности и исключительности! Мы многих богов повидали на своем пути, всех их приняли... почти всех. Нашли им место в нашем пантеоне, потому что они сами живут и не мешают жить другим. А ваш...

— А наш Бог — един. Единственный, творец всего сущего. Наш бог! — взорвался Каиафа. — Что могут ваши боги? Ничего. Вы, чтобы не отпустить из повиновения свой народ, вынуждены держать войска в собственных городах, будто в чужих, захваченных...

— А у вас нет храмовой стражи?

— Есть. Но не она и не ваши легионы держат наш народ в повиновении, предотвращают гибель божьего народа от ваших рук нечестивых! И даже если рухнет наш город, рассеют народ мой по всему свету, и тогда он останется народом. Потому что ждет он Мошиаха. Ждет, не поднимая головы, трепетно передает каждую крупинку своей веры, каждое слово, не внося нового, не желая нового, но только возвращения старого. И мы... Я держу узду этого народа. Я волей единого бога заставляю преклонить голову перед захватчиками... оставляю их в повиновении. Масло не смешивается с водой. И мой народ никогда не смешается с остальными. А он, — Каиафа замахнулся снова на Иисуса, и снова замер с поднятой рукой. — Он говорит о равенстве всех живущих. Вы хотите, чтобы завтра иудей потребовал равных с римлянином прав? Чтобы раб — а рабы обязательно вцепятся в это его учение — чтобы рабы потребовали себе место за вашими столами и в ваших постелях?

— Но это ведь и произойдет, если ты отдашь его на казнь! — закричал Пилат, в ярости разрывая золотую цепь на своей шее. — Это и произойдет! Не знаю, как, но будет именно так... Любое недоразумение после казни будет истолковано как чудо. И...

— И эта зараза потечет в ваши города и дома, — прошипел Каиафа. — В ваши дома... Ваши рабы, не наши, будут рисовать на стенах... ну хотя бы рыб. Или крест, если вы его все-таки распнете. А наши рабы... Мы один народ, только наш бог одним дал власть, а другим дал покорность. И не мы себя истязаем, а враги наши — египтяне, персы, римляне...

— Я... — начал Пилат, но замолчал, только мельком глянул на стоящего возле стены Царя Иудейского.

— Ты должен его казнить, у тебя нет выбора, — уже совсем спокойным голосом сказал Каиафа. — Если ты не казнишь его, твой кесарь может счесть это твоим проступком. Большим и последним.

— Отпусти его, — Пилат откинулся на спинку кресла, словно лишился последних сил.

— Это тебе жена сказала? — усмехнулся Каиафа. — Ей сон страшный приснился? Поверила в Мессию?

Пилат смотрел в глаза Иисуса. Смотрел, не мигая. Слеза скатилась из уголка глаза прокуратора. Но не от жалости. Он хотел выдержать Его взгляд, и не мог.

— Я казню его, — сказал Пилат и опустил веки. — На кресте, как должно. И, как должно, я предложу народу, отпустить одного из трех.

— Народ освободит Варавву, — улыбка Каиафы стала снисходительной.

— Я знаю, — кивнул Пилат. — Но знаю также...

Голос Пилата, такой слабый, почти больной, вдруг окреп, заполнил всю комнату и вырвался из дворца, меняя историю на многие века вперед.

— Я знаю, что с его смертью изменится весь мир. Да, в каждый наш дом придет его вера, вползет в души и умы не только рабов, но и тех, кто имеет власть. Не только кнутом, но и любовью можно держать в узде. Может быть, он... — Пилат встал с кресла, подошел к Иисусу и, схватив за волосы, повернул лицом к окну, к свету. — Может быть, Он и Его отец изгонят наших старых богов из памяти и жизни нашей. И миллионы людей придут к Нему, чтобы получить искупление и надежду. И миллионы этих людей будут помнить, что это ты и твой народ обрекли Его на мучения. Ты будешь мертв к тому времени. Но твой народ, в городе или рассеянный, будет вечно страдать от того, что ты сейчас сделаешь.

— И он будет един, — сказал Каиафа. — Его страдания и ненависть остальных сделает его сильным... и покорным. Я больше не буду спорить. Я принял решение. Проклятые оккупанты убьют человека, дерзнувшего неуважительно говорить о вашем императоре...

Пилат отшвырнул в сторону связанного Иисуса. Тот ударился о стену и сполз на пол.

— Проклятые оккупанты казнят не простого человека, — с нажимом и глядя в глаза Каиафе, сказал Пилат. — Проклятые оккупанты казнят последнего Царя Иудейского. Последнего, запомни это. А станет ли он Богом... Я надеюсь, что не доживу до того дня, когда это произойдет. И жалею, что не увижу, как будут мстить твоему народу за твое преступление.

Каиафа не ответил, разглядывая стену, словно увидел что-то очень важное. Он даже и не слышал того, что говорил прокуратор. Наверное — не слышал.

— А ты не улыбайся, — прорычал Пилат, наклонился к лежащему улыбающемуся Иисусу и ударил по лицу, словно пытаясь сбить улыбку. — Ты подумай, сколько народу эти людишки твоим именем убьют, замучают, сожгут... Мало ли что можно сделать именем такого доброго бога!

— Людям просто нужно дать шанс, — сказал Иисус, улыбаясь. — Дать каждому его талант. Они выберут.

Только сейчас прокуратор увидел, что разбил в кровь лицо Царя Иудейского и испачкался. Пилат поискал взглядом штору, потом брезгливо встряхнул рукой и, не глядя на Каиафу, спросил:

— Где тут у вас можно помыть руки?

— Я пришлю слугу, — с легким поклоном ответил первосвященник. — А что с Ним?..

— С Ним? — переспросил Пилат. — Отправьте в караульное помещение, там его подготовят к празднику. Багряница, венец — Царь все-таки...

• • •

Не смотреть. Не смотреть и не слушать. Поначалу это показалось выходом. Потом стало пыткой.

Как Он шел к Горе? Выдержал ли, не дрогнул? Смог остаться Сыном Божьим или все-таки сломался?

Иуда пересек город и ушел за холмы. Люди по дороге ему не встретились, похоже, все были возле Горы.

Хотели убедиться? Или просто жаждали смерти того, который говорил о жизни вечной?

Вопросы, вопросы, вопросы...

Кошель с деньгами оттягивал руку. Люди первосвященника не соврали, денег много, гораздо больше, чем Иуда мог ожидать. Он отчего-то полагал, что за предательство дадут какую-то мелочь, полсотни или даже меньше.

В голову пришла мысль, что объяви Каиафа о размере премии раньше, то Иуда мог бы и не успеть совершить свой подвиг... Не протиснуться.

— Да, подвиг! — выкрикнул Иуда в сгущающиеся сумерки. — Подвиг!

Ему бы очень хотелось, чтобы крик вспугнул птиц, чтобы хоть что-то произошло сейчас. Но только брезгливое прикосновение ленивого ветра к его лицу. И тишина.

Люди не просто ушли отсюда — они погибли. Все. Все погибли...

Или нет...

Иуда уронил кошель с деньгами в дорожную пыль и оглянулся назад, словно мог рассмотреть город за каменистым холмом.

Люди не погибли, они ушли. Все ушли. Иисус позвал их и увел в царствие свое. Сразу, всех, кто поверил. И евреев, и римских солдат, которые распяли Его. Только один Иуда остался на земле.

Он один совершил преступление, которое не может быть прощено.

Иуда упал на колени, протянул руки перед собой и попытался заплакать, но сухи были глаза его.

«Молиться надумал?» — раздался голос сзади, от колючих кустов.

— Молиться надумал? — раздался голос сзади, от колючих кустов, и Иуда узнал этот голос, не оборачиваясь.

— Грехи будешь замаливать? — спросил Петр.

Он был не один — Иуда слышал дыхание многих за своей спиной. Но говорил только Камень.

— Я так и знал, что ты побежишь сюда, по этой дороге, — голос Петра приблизился, и Иуде показалось, что слышит он шорох меча, скользнувшего из старых ножен... Того самого меча, брошенного в Гефсиманском саду.

Вот сейчас Петр поднимет... поднимает меч над головой... наверное, он даже еще не успел вытереть с лезвия вчерашнюю кровь. Он одним ударом снесет голову предателя...

Или просто проткнет его насквозь... выпустит кишки, он прекрасно умеет выпускать кишки — сам неоднократно рассказывал о своих похождениях...

Скрипнул песок совсем рядом.

Открыть глаза, приказал себе Иуда. Повернуться к нему лицом... Посмотреть в глаза им всем... каждому из них...

Петр сидел, скрестив ноги, посреди дороги напротив коленопреклоненного Иуды. Руки свободно лежали на коленях.

— Поговори со мной, — сказал Петр, — а потом...

— Убьешь меня? — спросил Иуда.

Петр усмехнулся, не отвечая.

— Ты должен меня убить... — то ли спросил, то ли потребовал Иуда.

— Ты так хочешь? — спросил Петр.

— Да... — прошептал Иуда.

— Врешь, — сказал Петр. — Хотел бы умереть — нашел бы способ сделать это в Иерусалиме. Петельку на осину — рывок — немного посучил бы ножками — обгадился бы, само собой, и помер. Бы. Но ты не забыл заглянуть во дворец, получить деньги... Небось и пожрать у тебя в суме найдется, и запить жратву. Так? Ты всегда был самым предусмотрительным из нас. И самым верным.

Иуда быстро взглянул в глаза Петра, но не увидел в них ни насмешки, ни презрения.

— Верным, — повторил Петр.

— Я предал Его, — тихо сказал Иуда, потом выкрикнул, — предал!

— Ну? — снова усмехнулся Петр.

Как тогда, за столом.

«Один из вас предал меня», вспомнил Иуда.

— Разве ты не понял всего еще там, за столом? — удивился Петр, и удивление его было искренним. — Иисус понял, а ты, умница, нет? Ты ведь сделал то, о чем мечтал каждый из нас. Совершил то, на что не хватало мужества у нас. Нужно его сдать. Не сейчас — завтра. Или послезавтра... После праздника, говорил каждый из нас себе и друг другу, но наступал назначенный срок, и мы не могли посмотреть в глаза друг другу. А тут ты...

— Вы поняли все только сегодня ночью?

— Хрена тебе — ночью! — это сказал кто-то из апостолов, стоявших за спиной. Кажется, Фома. Иуда не разобрал, кто именно — в висках гремела кровь.

— Ты не умеешь врать, Заика, — сказал Петр. — У тебя все было написано на роже. На твоей честной и влюбленной роже. Ты еще полгода назад все решил. Так? Потом почти месяц ходил, мучился, пытаясь убедить себя, что так и надо, что это самый правильный поступок в твоей жизни... Потом убедил.

— И вы Ему не сказали...

— Ему? Зачем? Мы тратили столько сил на то, чтобы его чудеса свершались, чтобы грешки не выходили наружу. Сколько раз приходилось вправлять мозги ревнивым мужьям и оскорбленным отцам... Но мы не дети Бога. Мы не можем творить чудеса. Близился момент, когда дерьмо хлынуло бы наружу, заливая все — и светлый образ, и наше будущее... Да, наше будущее. Тебе это может показаться странным, но мы очень печемся о своем будущем.

За спиной Иуды засмеялись.

— Так что ты нам всем здорово помог. Теперь все знают, что это ты...

— Все знают? — переспросил Иуда.

— Ну... узнают. Все. Что это ты — предатель. Ты. А мы — Его верные ученики. И теперь то, что мы скажем, будет словом Его. Только мы будем знать, что и как Он говорил...

— И напишете книгу, — сказал Иуда.

— А вот тут у нас есть к тебе дело.

Небо рухнуло на голову Иуде, мир вокруг покрылся трещинами, словно пересохшая на солнце глина... Иуда сжал виски руками и попытался закричать.

Но только захрипел.

Петр подождал немного, почесывая переносицу.

— Все, истерика прошла? — спросил Петр. — Говорить можешь?

— М-могу, — ответил Иуда.

— А ну, скажи — Иерусалим, — потребовал Петр.

— И-и-е-е... — Иуда застонал.

— Во как! — даже с некоторым удовлетворением сказал Петр. — Снова тебя попустило, ушел ораторский дар, как и пришел — не спросясь... Меньше болтать будешь, Заика.

— Й-я... — Иуда дернул головой, ударил ладонью по дорожной пыли. — Я. Не. Буду. Писать.

— Это ты сейчас так говоришь, а подумаешь, переспишь с этой мыслью...

— Н-нет.

— Подумай, дурак. Просто подумай. Ты сделал все, чтобы он стал Богом...

— Он. Сам.

— Но ты-то сделал что-то? Совершил свой подвиг?

— Я. Предал.

— Правильно. Правильно. Он отдал самое дорогое — жизнь. Ты отдал самое дорогое — честь. Но вы ведь это для людей сделали. Так откуда теперь люди об этом узнают? Прикинь.

— Нет. Вы. Будете. Продавать. Слово... — Иуда схватился за грудь, словно от боли. Словно невысказанное слово воткнулось в его сердце.

— С тобой или без тебя, — быстро ответил Петр. — Вместе или по отдельности. Если откажешься ты, сами напишем. Столько книг, сколько будет нужно. Теперь наше время, Предатель. Время Его учеников.

Иуда помотал головой.

— Ну, как знаешь, — сказал Петр, медленно встал на ноги, отряхнул одежду. — Я, если честно, особо и не рассчитывал. Ребята, вон, верили...

Иуда не оглянулся.

— Ну, так мы пошли, — Петр подошел к Иуде и протянул руку. — Вставай, простудишься.

Иуда снова покачал головой.

— Прощай, — сказал Петр. — А нам — в город. Чтобы чего не пропустить.

Тени прошли мимо Иуды, не останавливаясь. Скрылись за поворотом.

И он остался один. Один на один со своим кошелем.

Они пока еще вместе, подумал Иуда. Они думают, что теперь смогут насладиться жизнью. Как думал поначалу Он.

А потом для каждого из них придет свой час. Время осушить свою чашу.

Они думают, что сами все решают... Думают. Но придет момент, когда то, что они говорили, станет истиной. Станет их судьбой. Когда они встанут перед выбором — умереть или предать. Не Его предать — себя.

И они выберут смерть. Они еще этого не знают.

Иуда встал с земли, отряхнулся так же, как совсем недавно сделал это Петр. Забросил на плечо суму, поднял кошель.

Тут, неподалеку, продавался неплохой участок земли с виноградником. Иуда давно его присмотрел. Полученных от первосвященника денег хватит и на покупку, и на женитьбу, и на несколько десятков лет обеспеченной жизни.

Свой подвиг он уже совершил.

...и все вы (зачеркнуто) мы были рождены в грехе. Наш праотец согрешил, обрекая нас на вечные муки ада. Но Он, жертвой своей, дал вам (зачеркнуто) нам надежду на жизнь вечную. И теперь вы должны трудиться, трудиться и трудиться, чтобы стать достойными жертвы Его. Чтобы с честью встретить Его второе пришествие...

(Ниже, другим почерком).

И обязательно по окончании праздника — военный парад. Народ должен видеть воплощение силы. Это очень дисциплинирует.

© А. Золотько, 2007.

Комментарии к статье
Для написания комментария к статье необходимо зарегистрироваться и авторизоваться на форуме, после чего - перейти на сайт
Bad 13
№ 1
18.11.2009, 16:06
Обратная сторона это конечно интересно, но здесь автор мне кажется не раскрыл её полностью… Все слишком сумбурно…
Spy Fox
№ 2
18.11.2009, 16:20
Мне не понравилось. Как-то очень грубо и неестественно.
Bad 13
№ 3
18.11.2009, 16:32
Вот и я о том же стиль не соблюден, какая-то смесь религии и военщины, некрасиво…

Последний раз редактировалось Bad 13; 18.11.2009 в 18:00.
РАССЫЛКА
Новости МФ
Подписаться
Статьи МФ
Подписаться
Новый номер
В ПРОДАЖЕ С
24 ноября 2015
ноябрь октябрь
МФ Опрос
[последний опрос] Что вы делаете на этом старом сайте?
наши издания

Mobi.ru - экспертный сайт о цифровой технике
www.Mobi.ru

Сайт журнала «Мир фантастики» — крупнейшего периодического издания в России, посвященного фэнтези и фантастике во всех проявлениях.

© 1997-2013 ООО «Игромедиа».
Воспроизведение материалов с данного сайта возможно с разрешения редакции Сайт оптимизирован под разрешение 1024х768.
Поиск Войти Зарегистрироваться