Google+
Одинаковые мифы разных народов орлы ДНД И ФЭНТЕЗИ Конан против Волкодава
Версия для печатиИнтервью: Вячеслав Рыбаков, писатель

«Писал о том, о чем нельзя»

Разговор с Вячеславом Рыбаковым

Рыцарь этики, мучительно размышляющий в своих произведениях о нравственных коллизиях отдельных личностей и судьбах человечества в целом, ярчайший представитель «четвертого» фантастического поколения. Писатель Вячеслав Рыбаков в гостях у «Мира фантастики».

«Яркий, просторный, добрый, манящий мир»

Вячеслав Михайлович, в четвертом классе вы написали Борису Стругацкому. О чем было письмо? Ответил ли вам Борис Натанович?

В ту пору я знал одно: то, о чем пишут Стругацкие — самый яркий, самый просторный, самый добрый, самый манящий мир из всех, что мне встречались как в реальной жизни, так и в литературе. Конечно, в одиннадцать лет этаких формулировок я не использовал, но ощущал именно так. Помню, долго не мог понять, почему в одной книжке написано про ракеты и про планеты, и читается взахлеб, а в другой, с той же полки в библиотеке, — тоже про ракеты и планеты, а дальше первых пяти страниц не продраться, скука... Не было тогда для меня ничего интереснее Стругацких! А ведь в столь нежном возрасте более сложные материи типа посеянного в душе Разумного, Доброго, Вечного еще не рефлексируются — все охватывается одним-единственным словом: Интересно.

И вдруг я читаю «Далекую радугу». Как сейчас помню, произошло это в подмосковной деревне Рогачево, между Клином и Дмитровом, туда меня всякое лето отвозили к бабульке — папиной матери. Я сидел посреди чудесной, в те годы совсем еще патриархальной подмосковной природы в саду, трескал яблоки с веток и читал, как Волна (катастрофическое природное явление планетарного масштаба) жжет планету... Заглотил за полдня. Так все ярко впечаталось, что помню, дочитывал уже в последних лучах заката, напрягал глаза, но не мог оторваться даже на минуту, чтобы переместиться в дом, под свет лампы. Мне хотелось скорее узнать, как население планеты Радуги спасут!

А Стругацкие меня сурово накололи. Никого не спасли.

Вот по этому поводу я и написал им, отослав письмо в точности как Ванька Жуков: «Ленинградская область, Пулковская обсерватория, Борису Натановичу Стругацкому». И, похвалив авторов за то, что пишут они «ярко, правдоподобно и с юморком», указал, что «героев «Далекой радуги» очень жалко и на самом деле надо было эту повесть закончить вот так...». И дальше приписал абзац про то, как подоспела «Стрела» (лайнер-звездолет).

Фантастика началась с того, что письмо дошло. И Борис Натанович ответил. Это был первый в моей жизни урок уважительности к «малым сим». Первое занятие еще не существовавшего в ту пору семинара. Возможно, лично для меня — самое главное. В письме Стругацкий пообещал, что и впредь они с братом будут писать «ярко, правдоподобно и с юморком» (в точности повторив мои слова), а что касается «Радуги», то авторам книги тоже очень жалко своих персонажей, но что поделаешь, ведь они, персонажи, не смогли вовремя понять, что...

Десять лет спустя, в мае 1975, после того, как Борис Натанович прочитал первый вариант моего романа «Дерни за веревочку», он позвал меня к себе поговорить. Так я впервые попал в его дом. И мы мое письмо нашли. То, что я его ответ сохранил, это понятно, но и у него сохранилась моя цидулька. БНС извлек ее из какой-то дальней папки и некоторое время с удовольствием вертел и разглядывал. Видно, с тех самых пор в руках не держал. Прищурился, всматриваясь в низ тетрадной странички. «А это тут что такое? А, это вы тут, Слава, «Хиус» (фотонная ракета) пририсовали...».

Как я был счастлив...

Гораздо менее известна другая история. Во второй половине восьмидесятых, в разгар перестройки, когда у меня был творческий ступор, Стругацкий меня пожурил: «Слава, в последнее время вы мало пишете». Я этот факт осознавал, сам очень переживал и потому лишь отшутился, не подозревая, насколько окажусь прав: «Борис Натанович, я всегда писал только о том, о чем нельзя. А сейчас обо всем, о чем было нельзя, стало можно. Вот когда я придумаю, о чем даже сейчас нельзя, я тут же начну».

Как в воду смотрел.

А как вы пришли в фантастику?

Да я в нее не приходил. Я в ней возник. Мои первые книжки, за исключением совсем уж детских сказок, были фантастикой (впрочем, сказки тоже можно отнести к ней). Первые строчки, которые я написал, были фантастикой. Пока не хватало своих жизненных впечатлений, эмоционально обрабатывались впечатления от чужих книг. Во втором классе исписал целую тетрадь в клетку, на двенадцать листов, повестью «Страна багровых океанов», где в частности, описывался вездеход, у которого аварийный люк был расположен в самой высокой точке корпуса. Я постарался учесть ошибку конструкторов «Мальчика» (танк-транспортер из повести Стругацких «Страна багровых туч») — если помните, после «красного кольца» машина частично погрузилась в расплавленный песок, и межпланетчики не смогли в нее попасть, потому что аварийный люк оказался ниже уровня уже загустевшего расплава. Я беднягам, колотившимся у замурованного вездехода, так сострадал! Вот и помог, как сумел... Моя повесть «Вода и кораблики» возникла как пробежавший по сложной ассоциативной цепочке ответ «Человеку без лица» Альфреда Бестера, «Доверие» родилось из попытки перевернуть ситуацию, описанную в романе «Дверь с той стороны» Владимира Михайлова... Никто не восстановит, каким образом мысли, навеянные чужими книжками, выворачивались в эти замыслы. В книгах-то уже все другое. Но первотолчки шли оттуда...

А сейчас я из фантастики помаленьку выхожу. Но совсем из нее не выйду, конечно. Можно не писать про ракеты, планеты, биоспектралистику или Ордусь, но привитую фантастикой галактическую масштабность, ощущение того, что время серьезных событий меряется не годами и даже не поколениями, а тысячелетиями и геологическими эпохами, неумение смотреть на наш мир иначе, как сверху, как на всего лишь один из возможных, — уже не изжить. Как в старом анекдоте про человека, который работал трактористом в казахском колхозе и был вызывающе похож на Ленина: ну, бороденку я сбрею, ну, картавить перестану — но мыслишки-то я куда дену?

Критик Дмитрий Володихин в статье о четвертой волне в отечественной фантастике писал: «Четкая философская продуманность целого ряда блестящих рассказов «семидесятников» совершенно очевидна. Это, например, «Носитель культуры» Вячеслава Рыбакова...». Вы и в самом деле все «философски продумывали»?

Не было никакой философии. Было чрезвычайно яркое, сжигающее впечатление, от которого нельзя избавиться иначе, как только рационализовав его и описав, выведя вовне. «Носитель культуры» — первый из нескольких рассказов, написанных в восьмидесятых годах по снам. Во сне я из последних сил брел куда-то по совершенно мертвой, жуткой, бесконечной пустыне. И вдруг — деревенский дом. Потемневшие бревна, маленькие окошки, крылечко... Кругом песок, сушь, а внутри чистота, покой... И на столе в горнице, в простенькой вазе — букет пахучих прохладных флоксов, словно бы только что срезанных, и на цветках — капли воды, точно после дождя...

В Рогачеве в саду под самыми окнами дома цвели флоксы. Наверное, это был сон о возвращении в детство из пустыни взрослой жизни. А вся коллизия с крысами и художником сама собой сложилась в считанные минуты, пока я просыпался, и образ пустыни и флоксов еще жег и ласкал меня. Потом осталось только сесть и к вечеру написать текст.

Конечно, то, что для сюжета придумались крысы и художник, а не, скажем, трудовые победы нефтяников Мангышлака и не погоня за чемоданом нефтедолларов по иракской пустыне, — тоже что-то значит...

На формирование писателя Вячеслава Рыбакова колоссальнейшее влияние оказало творчество братьев Стругацких. А теперь и сам Рыбаков, известный и состоявшийся автор, имеет возможность воспитывать и наставлять читателя, влиять на него своими книгами...

«Они деньги зарабатывают»

Что вам больше нравится писать: рассказы, повести, романы?

Трудно сказать. Это меняется с возрастом и темпераментом, наверное. В школе я начинал с «повестей» в одну обычную тетрадку объемом. Потом они выросли до романов в несколько столистовых общих тетрадей разом. Первые неученические вещи были небольшими повестями. Потом выскочил весьма объемный (особенно в первом, крайне многословном варианте) «Очаг на башне». В конце 70-х—первой половине 80-х вдруг пошли рассказы, которых до той поры я практически не писал. А с «Гравилета «Цесаревич» — опять почти исключительно романы. Последние рассказы — «Смерть Ивана Ильича» и «Возвращения» — были написаны соответственно в 1995 и 1998, то есть, с учетом того, каким галопом понеслась нынче жизнь, — чертовски давно. Работа над переводами Хольма ван Зайчика приучила к эпопеям, последний мой роман «Наши звезды: Звезда Полынь» — этакие «Будденброки» (cемейная сага Томаса Манна, за которую немецкий писатель получил Нобелевскую премию) на фоне покорения Галактики звездолетами российского производства. Я уже прикидываю, какими окажутся следующие «Наши звезды»... Так что крупная форма, видимо, все-таки ближе.

Ваше поколение в фантастике, та самая «четвертая волна», в свое время очень много сделало для того, чтобы «реабилитировать» фантастику. Вы упорно и достаточно успешно уничтожали границу между фантастикой и мэйнстримом. Продолжают ли, на ваш взгляд, эту работу сегодняшние молодые фантасты?

Ни черта они ее не продолжают. Они деньги зарабатывают. И правильно делают. Потому что мэйнстрим теперь занят тем же. И трудно их всех в том упрекнуть: сейчас, когда открылось столько соблазнов, столько всего стало можно купить и сделать за простые купюры, умные беседы о том, что литература, а что нет, — не более чем фантомные боли. В лучшем случае — бодяга наподобие шестидесятнических словоблудий о том, кто главнее: физики или лирики. Границы между видами литературы полностью сняты: все авторы получают гонорары в одинаковых купюрах по одинаковым правилам. Обслуживают разные секторы рынка, вот и все.

Другое дело, что разные секторы имеют разную величину. Возник иной, но столь же нездоровый принцип деления литературы на первый и второй сорт: что лучше продается, то и талантливее, то и первый сорт, а что менее успешно коммерчески — то, стало быть, второй сорт, халтура. Это — ошибка, чреватая деградацией. Как говорил Аркадий Натанович Стругацкий: «Из того, что ботинки сорок пятого номера носит меньше людей, чем ботинки сорок второго, вовсе не следует, что ботинки сорок пятого номера не нужно шить». У нас сейчас есть такая опасность. Явно видна тенденция объявить ботинки сорок пятого номера ботинками второго сорта.

А что вас больше всего удручает в состоянии нынешней отечественной фантастики?

Грешен, но у меня в жизни так много поводов всерьез удручаться и радоваться, что состояние нынешней фантастики, страшно сказать, совершенно не вызывает во мне ни положительных, ни отрицательных эмоций. Пусть себе живет, как может, и остается на совести конкретных авторов.

Расскажите о премии «Исламский прорыв». За что вам ее в прошлом году присудили?

Это забавный казус — хотя очень приятный и интересный. Я обратил на себя мусульманское внимание, по всей видимости, благодаря работе с текстами ван Зайчика (цикл «Евразийская симфония», или «Плохих людей нет») . Там довольно много об этом: в частности, жена, Богдана, Фирузе — мусульманка, и отец ее, колоритнейший бек Кормибарсов — персонаж из наиболее положительных... Мне поначалу даже предложили войти в жюри «Исламского прорыва». Но это оказалось для меня невозможным, и жюри решило меня наградить. Премия «Исламский прорыв», как сказано в ее уставе, «учреждена Советом муфтиев России, Федеральным агентством по печати и массовым коммуникациям и издательством «Умма» с целью пробуждения и активизации интереса российской общественности к духовной жизни, к культуре ислама ради взаимопонимания, мира и прогресса». Посмотрим... Люди в основном очень симпатичные.

То, что повесть ван Зайчика «Дело непогашенной луны» (а вовсе не я), где ордусские мусульмане своей волей, с чистой душой предложили европейским евреям для спасения от Гитлера часть Палестины, получила такую премию — дорогого стоит. Не так уж наша якобы немытая Россия далека от утопической Ордуси, как некоторым бы хотелось...

Отголоски бесед, споров и впечатлений, полученных во время вручения, читатель найдет в моем новом романе «Звезда Полынь». Не мог я не срезонировать на качественно новую информацию об очень разнообразном мире, в котором мы живем.

Вы — ученый-китаевед, причем это ваше основное занятие. Не расскажете о своей научной работе?

Работаю над монографией «Танская бюрократия: генезис и структура». Жив буду — напишу к ней второй том: «Танская бюрократия: правовое саморегулирование». Жду выхода в свет четвертого, последнего тома перевода Танского кодекса. Двадцатилетняя работа подошла к концу. Жаль. И очень странное чувство: будто вчера начал. Когда из года в год держишь в руках одни и те же книги, роешься в одних и тех же словарях, сидишь за одним и тем же столом — время течет уж совсем бессовестно быстро. Как выразилась одна из героинь моей «Полыни»: «Не успеешь губы покрасить — уже волосы поседели...».

Времени не хватает катастрофически. Бирюком становлюсь. Постоянно внутри секундомер тикает.

Вячеслав Рыбаков верит, что книга, шире литература, никогда не сдаст позиций. Тем не менее писатель отметился и в «важнейшем из искусств». Еще в 1987 году он вместе с режиссером Константином Лопушанским получил Госпремию РСФСР за фильм-предупреждение «Письма мертвого человека». А в прошлом году завершена еще одна их совместная картина «Гадкие лебеди» по мотивам одноименной повести А. и Б. Стругацких.

«У сценариста — незавидная роль»

Расскажите о работе над фильмом «Гадкие лебеди».

Да что говорить. Работа как работа. Иногда — творческое горение, вдвойне сладкое, потому что вдвоем, иногда — чуть не матюками друг друга крыли... В свое время сценарий по «Лебедям» Лопушанский заказал еще Стругацким, и они его написали. «Туча» — вещь известная. Но он Косте не пришелся. А попытаться манежить и дрессировать великого писателя «братья Стругацкие» так, как он может манежить меня, Костя, конечно, не рискнул, Поэтому по прошествии времени он обратился ко мне и выпил довольно много крови. А я уж как решил в свое время: режиссер прав, потому что ему снимать потом фильм, — так и держался этой линии, как бы туго ни приходилось. Хотя дошло однажды до того, что я ушел от него, хлопнув дверью, а он бежал за мной по улице до автобусной остановки с криками: «Рыбаков! Вернись! Прости!». В итоге я по нашим совместным разговорам не один, а десяток сценариев написал. Их не всегда даже вариантами можно назвать — так они отличались один от другого. Это все нормально и даже здорово. Жизнь — полная чаша.

А как вы относитесь к конечному результату? В чем основное различие между тем, что хотели сказать вы как сценарист, и тем, что сделал режиссер Лопушанский?

У сценариста — особенно при таком режиссере, как Лопушанский, — очень незавидная роль. Он как бы на пару с режиссером за конечный продукт отвечает, но в то же время лишен всяких рычагов прямого воздействия на этот продукт. Мне в фильме многого не хватает. Чего-то я сам не сумел, что-то пытался сделать, но режиссер не позволил, потому что поволок в другую сторону, а что-то даже было в тексте, который я в конце концов отдал режиссеру, — и оно исчезло из фильма напрочь. Но зато возникло что-то, чего я сделать для фильма категорически был бы не в состоянии. И поэтому я не могу, не имею морального прав анализировать картину, ведь что я ни скажи, может прозвучать так, будто я себя оправдываю, а недочеты сваливаю на друга Костю. Вот, мол, у меня там здорово было (все равно никто не проверит), а в картине, которую всяк волен посмотреть, этого нету... Такое неприемлемо.

А жене моей фильм понравился. Я сижу, губы кусаю: тут такая фраза была у меня гениальная, а нет ее, нет... и опять нет... А она говорит: как здорово снято! Дождик какой! Вода просто за шиворот течет!

Так что я, хоть и Костиными руками, порадовал близкого человека. Уже немало.

«Будущее создается тобой, но не для тебя», — говорил Зурзмансор из «Гадких лебедей». А вы согласны с этой концепцией?

Мой сын родился через каких-то восемь месяцев после того, как советские спецподразделения штурмовали дворец Амина в Кабуле. Мог ли я помыслить тогда, что едва ему исполнится тринадцать, российские войска будут штурмовать Белый дом посреди Москвы?

Разве могли помыслить помещики Николаевской эпохи, Чичиковы, Маниловы и Ноздревы, что их детям предстоит жить в эпоху Александровских реформ с их надеждами и их угаром? Могли ли афиняне, зачинавшие своих отпрысков в золотой век Перикла, отца европейской демократии, хоть мозжечком вообразить, что этот самый отец затеет Пелопоннесскую войну, которая бесповоротно надорвет античную цивилизацию и отдаст Элладу тоталитарной Спарте?

Мы всегда, во все века рожаем детей для совершенно иного, совершенно чужого мира, о котором не имеем ни малейшего представления в ту пору, когда дети появляются на свет.

И все-таки фантастика приоткрывает окошко в чужой и незнакомый мир нашего ближайшего будущего. Немалая заслуга в этом принадлежит и Вячеславу Рыбакову писателю, сценаристу, переводчику, столь же талантливому, сколь и благородному.

Досье: Вячеслав Рыбаков

Вячеслав Михайлович Рыбаков родился в 1954 году в Ленинграде. Окончил восточный факультет ЛГУ, кандидат исторических наук, специалист по средневековому Китаю. Автор первого в мире полного перевода с древнекитайского свода законов династии Тан.

Один из наиболее известных фантастов современной России. Автор книг «Очаг на башне» (1989), «Гравилет «Цесаревич» (1994), «Дерни за веревочку» (1996), «Трудно стать богом» (1997), «На чужом пиру» (2000), «На будущий год в Москве» (2003), «Письмо живым людям» (2004) и других. Награжден премиями «Старт» (1991), «Великое Кольцо» (1993), «Бронзовая улитка» (1993, 1996, 2000), «Интерпресскон» (1994, 1998), «Меч в зеркале» (1995), «Фанкон» (1995, 1997), им. А. Беляева (1994), «АБС-премия» (2001), «Странник» (2005) и другими.

Сайт Вячеслава Рыбакова — rusf.ru/rybakov.

Комментарии к статье
Для написания комментария к статье необходимо зарегистрироваться и авторизоваться на форуме, после чего - перейти на сайт
РАССЫЛКА
Новости МФ
Подписаться
Статьи МФ
Подписаться
Новый номер
В ПРОДАЖЕ С
24 ноября 2015
ноябрь октябрь
МФ Опрос
[последний опрос] Что вы делаете на этом старом сайте?
наши издания

Mobi.ru - экспертный сайт о цифровой технике
www.Mobi.ru

Сайт журнала «Мир фантастики» — крупнейшего периодического издания в России, посвященного фэнтези и фантастике во всех проявлениях.

© 1997-2013 ООО «Игромедиа».
Воспроизведение материалов с данного сайта возможно с разрешения редакции Сайт оптимизирован под разрешение 1024х768.
Поиск Войти Зарегистрироваться